Я молча подал зажигалку, покивал. Усмехнулся.

– Вы видите что-то смешное? – прервал возню с костерком в пепельнице священнослужитель.

– Поражаюсь вам. Возмущаться следовало мне. Коммунистам положено терпеть всякую пакость. В порядке свободы, равенства и брятства. Вы же мало того что сотрудничаете с нами…

– Это временно. Не заблуждайтесь. Когда мы свергнем тиранов здесь, придет ваше время. Что до терпимости… Я еще и священник.

– Тем более удивительно.

– Каковы эти… новые приоритеты?

– Вам понравится. Пора встряхнуть это болото. Санта Муэрте.

– Мы в деле. Но деньгами не отделаетесь.

– Оружие, транспорт?

– Помощь. Двоих наших надо вытащить из тюрьмы.

– Сделаем. Шеф тайной полиции мне должен. Карточный долг – долг чести. Шеф любит делать вид, что она у него есть.

– Это не все. Нужна информация. Ходят слухи, новый посол – большая шишка. Возможно, будущий царь.

…Вот он, момент истины. Было грустно. Было очень грустно.

Не думал, что это произойдет так буднично. Обыкновенно. Даже не своими руками. В порядке обычной беседы. Я ведь после того разговора со Шталем долго думал, не начать ли носить табельное. Наградное казалось мне… неподходящим.

Остался с игольником. Смена оружия выглядела бы подозрительной.

4. «Не знаю, как насчет святых»

– Бредятина это, а не «разумное решение», – убеждал меня Шталь, выделяя последние слова мерзко сюсюкающим тоном. – Стране не нужно святых на троне. История это показала. Они дурно кончают.

Мы вышли из «Шабли» и стояли в небольшом парке у покрытого тонким ледком пруда. Было холодно и безлюдно. То, что надо для преступников-любителей.

– Злодеи лучше?

– Эффективней. Но при них дурно кончают подданные. Да и разрушений многовато. Мне это не по нутру, но в продуктивности подлецам не откажешь.

– Не ожидал услышать это от вас. Кажется, вы всегда выступали за христианское милосердие. Готовность примиряться и прощать, – усмехнулся я грустно.

– Мы живем в мерзком мире, где людям свойственно платить за добро злом, – вздохнул Шталь. – Адекватный правитель, злодей или нет, действует с учетом этого факта. Святой – никогда. Такой человек на троне опасен. Мы обязаны действовать.

– Цель средств не оправдывает. Не моя присказка, ваша.

– Не будет средств. Будь государыня, как вы выражаетесь, «злодейкой», тираном, – она бы смогла уравновесить святость Кирилла Прокофьевича. Теми самыми «средствами». Знаете, что такое святость в современном понимании? Я не говорю сейчас о временах крещения Руси, отметьте.

– Просветите.

– Святой поступается собой. Всегда. Ради других. Ради веры. Ради добра. Дает – и никогда не берет. Но самоотречение государя – есть самоотречение страны. Вы, любезный, предпочитаете наблюдать, как страну приносят в жертву прекрасным и совершенно нежизнеспособным идеям? Их плоды уничтожит первый же дорвавшийся подлец.

Задумался.

Вспомнился курс истории. Ярослав Мудрый, не жаловавший резни и оттого разделивший землю между детьми. Создатель первой внятной системы наследования на Руси.

Удельную раздробленность и кровавую баню, которой та обернулась, стоило возникнуть на горизонте внешнему врагу.

Он был святым, уж в этом-то сомнений не возникало. Где-то над головой закричала птица.

Но все же…

– Я не вижу достаточных оснований для… «преступления», – ответил я неуверенно.

– Вам не хватает того, что государыня уже решилась на компромисс? – Шталь выплюнул это слово, будто грязнейшее из ругательств. – Нет уж, полноте, голубчик. Правитель не должен идти на компромисс с частью населения. Снизойти – может, но не поддаться. Не поймут. Примут за слабость. Надавят – и готова смута.

– Но государыню любят…

– Да. И соглашательство сойдет ей с рук. Раз, два, может, даже пять. Она это знает и умело использует. Но они хотят возвести на трон человека, который так устроен, что будет искать компромисса повсюду. Всегда. Это – главная опасность, поймите, а не моя доморощенная философия.

– Паранойя? – предположил я безнадежно.

– Всенепременно она. Но ответьте себе – не мне! – на вопрос: можем ли мы позволить себе не быть параноиками? Допустим такой риск или нет?

Ветер бросил горсть снежинок в лицо. В душе горел пожар. Тревога, долг, стыд и мелкая, подлая ревность, на которую я не имел никакого права, ведь улыбки и смех ни к чему не обязывают, мешались в гремучий ерш.

Такой пьют на верфях Астероидного пояса – немножко технического спирта, немножко бражки из пищевого концентрата и острый соус – отбить вкус и вышибить дух.

Владимир Конрадович заметил, как изменилось мое лицо. Резюмировал:

– Нет уж, Короне не нужен святой, – слово «Корона» Шталь подчеркнул особо, давая понять – имеет в виду конкретную особу. – Наша государыня – хорошая девочка. Умная, верующая, живая. Не мученица, которая мечтает пожертвовать собой, угождая всем.

– Она в курсе? – меня хватило только на этот вопрос.

Я не знал, какой ответ будет тяжелее принять.