– К счастью, нет, – сказал Ник. – Тогда бы меня, наверное, не выслали, а… Даже не знаю. Говорят, они любят проводить медицинские эксперименты на заключенных… У меня было совсем другое задание от редакции, но я пытался между делом уточнить и этот вопрос. Не смотрите так, я совсем молодой был! Подозреваю, меня послали в Сан-Эскобар по принципу «мальчишку не жалко». А мальчишка был глупый и довыеживался, как вы это называете.

– Вот всегда у вас так, – сказал Миша. – Обрати внимание и почувствуй разницу. В частном порядке у вас мальчишек жалеют. В корпоративном – никогда.

– А у вас – наоборот? – съязвил Ник.

– Да кто ж тебя не жалеет, дорогой мой? Давай, иди к Боре, и через пять минут стартуем.

Саленко уже оставил в покое Пушкина и взялся за Грибоедова. Русские слушали, развесив уши. Ник подумал, что и сам не отказался бы.

Бо́рис долго не мог понять, чего Ник от него хочет. Какой аэропорт, какая полиция, какая экстрадиция… Потом дошло, наконец.

Первым делом он посмотрел на русских коллег, сидевших все это время с каменными лицами в гробовом молчании. И развел руками, словно извиняясь.

– Все нормально. Наливайте, ребята. Я здесь.

– Простите, вам пора ехать. – Ник осторожно тронул его за плечо.

– Ты не понял, я никуда не еду, – бросил ему Бо́рис. – И не собирался. Даже странно, как это могло прийти тебе в голову. Спасибо, Ник, ты славный парень, я очень тронут заботой, честное слово. Но если ты задумаешься на минуту, то поймешь, насколько твое предложение нелепо. Ты уж как-нибудь без меня, извини. И давай, это… Желаю удачи в нашем деле. Миша за тобой присмотрит, так что я спокоен. Ну, друзья мои…

Ник стоял столбом, переваривая услышанное.

И как-то очень легко понял, что совсем не удивлен.

Он даже не ждал этого – он знал. И заговорил об отъезде только по инерции, потому что зарядил себя на совместный с Бо́рисом полет еще с утра.

Ну и просто надо было спросить.

А так… Да он бы и сам тут задержался, если бы мог.

Вечер-то какой хороший. И какая разница, что думает мировое сообщество. Какая разница, что хочет сказать миру Серебров. И плевал я на это ваше последнее интервью. Правда, его ждут миллионы людей… А это важно?

По-настоящему важно что-то совсем другое. Понять бы что.

Тем временем русские – налили и подняли.

– Джентльмены! – начал Саленко.

– За присутствующих здесь дам… – перебил его ведущий модного ток-шоу, глядя мимо Бо́риса, поправляя галстук и садясь прямее.

Ник оглянулся, Бо́рис тоже. К столу быстрым шагом приближалась стройная блондинка лет сорока с очень милым, хотя и несколько утомленным лицом.

– Так вот ты где, сволочь, – сказала она скучным голосом, размахнулась и так дала Бо́рису в челюсть, что тот упал вместе со стулом.

Журналистская братия оценила силу удара сдержанными аплодисментами.

– Это, может, последняя ночь, а ты – водку жрать!

– Да ничего не последняя… – ныл Бо́рис, ползая на четвереньках. – Ну какой идиот на нас нападет? А пускай и нападет… Напал уже один такой! Плохо кончил.

– Плохо кончил, значит? Это кто бы говорил!

Бо́риса схватили за шиворот и куда-то потащили.

Журналисты старательно делали вид, будто им совсем не смешно.

Подошел Миша.

– Последняя ночь. Как романтично. Теперь ты знаешь, что сказать хорошенькой стюардессе, когда самолет взлетит?

И Ник ему ответил, машинально, совсем не думая:

– Да я, наверное, тут задержусь.

Наталья Иртенина

Лицей особого назначения

1

Коричневая волна второй арабской Конкисты наползала на карту Европы, поглощала цветные лоскуты государств, стирала названия. Двигаясь на север, она пробуксовывала на вершине Балкан и на отвороте итальянского «сапога». На фронтальной линии высверкивали алые вспышки. Старая Европа, как издыхающий от ран дракон, еще поднимала голову, и из пасти ее вырывались клубы огня, попаляя смертников Конкисты.

Инфографика запульсировала на экране ломаной красной линией. На теле Европы взбух кровавый рубец, криво пересекший ее от Северного моря до Черного.

Алексей сместил курсор на коричневое поле Евроарабского халифата, ткнул в бывший Брюссель, ныне Баррас, выбрал новостной режим. Всплывший видеоряд показал уже привычное и столь же привычно резанувшее по нервам. Бармалейский палач рубил головы шестерым приговоренным. Все казнимые были белые европейцы, одетые в черные хламиды с зеленой арабской вязью на груди. Их лица до конца хранили выражение тупой покорности.

Курсор перепрыгнул на Раманью, прежний Рим. Макрорежим открыл вид бывшего собора Святого Петра, окруженного «ракетами» минаретов. Площадь перед ним заполняли воины халифатской гвардии в белых одеждах и балаклавах, стоящие коленями на молитвенных ковриках. Однажды ночью двадцать лет назад отсюда спешно эвакуировался папа римский. Государственные учреждения Ватикана перебрались в Варшаву заранее, но понтифик ждал до последнего, надеясь, что с надвигающимся Халифатом удастся договориться.

Вместе с сигналом вызова на экран вылезла вихрастая голова Егора.

– Лексус, есть предложение смотаться в город. Составишь компанию?..