Читаем День гнева полностью

Изо всех сил цепляясь за поручень трапа, он внимательно всматривался в лежащую под его ногами смутную морозную бездну. Он также внимательно прислушивался к сигналам, звучавшим в наушниках. Прыгать следовало в тот момент, когда сигналы начнут звучать пронзительно и в полную силу. Однако мощный поток воздуха сорвал Шеббса со ступенек трапа несколько раньше. А когда парашют раскрылся, толчок оказался настолько сильным, что пластиковый мешок с деньгами сорвало с груди Шеббса — к полному его отчаянию.

Я раскручивал эту историю вместе с Джеком Беррименом. Немало помог нам, понятно, Джекки. Но пластиковый мешок с деньгами так и не был найден. Это и было причиной того, что шеф не убирал фотографию Шеббса из своего письменного стола. В конце концов, двести тысяч долларов, даже с вычетом сорока (не тысяч, конечно) ничуть не помешали бы Консультации.

Шеббс ли это?

Мой сосед меня раздражал.

Наверное, можно было добраться незаметно до его документов, скажем, ночью, когда он спал, но почему-то я не хотел этого делать. Ну, взгляну я на водительское удостоверение. Янг или Мозес, Роджерс или Бернабо — какая разница под каким именем живет сейчас этот человек? У меня у самого удостоверение было выписано на имя геодезиста Джи Джи Джеффриса… Главное не потерять самого Шеббса, плевал я на его бумаги. Главное не потерять его самого. Он моя добыча.

Выстрелы, раздавшиеся сразу со всех сторон, вернули меня к действительности.

Солдаты получили приказ взять поезд штурмом?

Непохоже…

Перестрелка длилась недолго. Заклеенные окна не давали нам возможности что-либо увидеть. Одиночная пуля, пробив стену вагона, ударилась о деревянную стойку над дверью. Йооп на корточках сидел прямо под этой стойкой, но уходить в другое место не стал. Тем более, что перестрелка прекратилась так же неожиданно, как и началась.

— Триммер, — попросил кто-то измученно. — Почитайте нам вслух. У вас хорошая память.

Я усмехнулся, но Триммер, тот самый теперь заметно похудевший коротышка с бульдожьей челюстью, отнесся к просьбе серьезно. Его голос дрожал, несколько раз срывался, но постепенно Триммер совладал с голосом.

— «Если наполнятся тучи, то на землю дождь они проливают, и если упало дерево, на юг ли, на север, то дерево — там, куда оно упало… Следящий за ветром не будет сеять, и глядящий на тучи не будет жить…»

Чистое безумие.

Эти заклеенные газетами окна, эти бледные, одутловатые, отчаявшиеся лица, пустые глаза, душная тишина и, наконец, этот устанавливающийся постепенно голос, сам по себе способный вогнать в отчаяние.

— «И приблизятся годы, о которых ты скажешь: „Я их не хочу“»…

Чистое безумие.

Маленький Йооп, глубоко натянув на лоб берет, сидел на корточках в углу и напряженно вслушивался в голос Триммера. Малаец тоже выглядел измотанным, но над его головой не торчали взлохмаченные седые волосы и он никогда не старался сказать своим голосом больше того, что мог сказать. У него, у Йоппа, была цель.

Второй малаец, его имени я не знал, нервно ухмылялся. Его неровные мелкие зубы сильно выдавались вперед. Не слишком привлекательное зрелище, но, не в пример Паулю и даже тому же Йоопу, только этот малаец время от времени снабжал нас хоть какой-то информацией. Это от него мы знали, что поезд окружен пехотной армейской частью (естественно, там были и сотрудники секретных служб), а в Голландии события тоже еще не закончились — приятели наших коричневых братцев все еще удерживали в своих руках захваченное ими представительство Индонезии.

Что читают там? — усмехнулся я про себя.

— «Малого холмика станешь бояться, и препоны будут на дороге, и цветы миндаля опадут, и наестся саранча…»

И наестся саранча…

Я покачал головой.

Несколько раз над поездом с ревом проносился армейский вертолет. Если солдаты начнут прыгать прямо на крыши вагонов, Йооп и его напарник вполне успеют нас перестрелять еще до того, как кто-то из солдат, не догадываясь ни о чем таком, рванет, разводя ручки заминированной малайцами двери…

— Йооп, — позвал вдруг один из фермеров. — Йооп, принеси льда. Мне нужен лед, Йооп.

Малайцы оторопели.

Фермер, щеки его давно потеряли всякий румянец, приподнявшись, повторил:

— Принеси мне лед, Йооп. У меня внутри все горит.

— Хочешь, чтобы тебя обложили льдом? — Йооп, наконец, рассердился.

Фермер-мормон испуганно затряс головой, его белесые брови задергались. Он сразу пришел в себя. Растягивая гласные, он переспросил сам себя: ле-е-ед? Какой ле-е-ед? И потряс головой: он устал, он уже ничего не понимает, у него все болит. У меня ноги распухли, сказал он, вот посмотрите.

Нельзя сказать, чтобы ноги его здорово распухли, но вид у них был далеко не блестящий.

— Послушайте, — шепнул мне из-за спины Шеббса сухой нелепый старик, похожий на богомола, — Надо кончать все это.

Я удивленно воззрился на старика:

— Как?

— Когда меня привяжут к бомбе, — он кивнул в сторону медных цилиндров, — я крикну вам, чтобы вы ложились, а сам взорву бомбу. Вот будет суеты, — по-старчески обрадовался он, — и вы все разбежитесь.

Я хмыкнул. Я спросил:

— Как вас зовут?