Ангел стукнул иллюзорным кулачком по несуществующему столу.

— Воздействуй на эффективность ВВС хотя бы на уровне Мёльдерса, и тебе даже первого срока не придётся досидеть.

Серьёзная заявка.

— Отправляй грешника в преисподнюю и вселяйся в другого советского авиационного деятеля. Используй вторую попытку.

Я опешил.

— Убить его — это грех.

— Который искупится исполнением главного задания.

— Или не искупится, если провалюсь, а ответственность всё равно нести.

— Просто — уходи. Сам пусть выберется. Ты испытываешь моё терпение. Могу вышвырнуть обратно к зэгам в отряд, на этом сочту миссию проваленной и законченной.

— Можете. Но не сделаете. Я вам нужен в мире живых. Поэтому предлагаю — дайте мне возможность работать в нынешнем теле. Всё равно война в Испании заканчивается, а следующей не предвидится. По крайней мере, в первой половине 1939 года.

Сверхсущество задумалось.

— Ладно, курортник. До схода снегов. Потом — ни минуты лишней.

— Спасибо!

Ванятка лишь через полчаса после того, как я ему перевёл непонятные места, осмелился спросить: «Угроза отправить меня в ад или здесь бросить была взаправдашняя?».

«Она самая».

«И ты меня не оставил».

«Угу. Расслабься. Вина в дедовых запасах хватит до весны. Курорт, мать твою».

Красный военлёт, кое‑как освоив испанский язык, большей частью понял разговорную латынь загробного мира. Чем ещё удивишь, квартирант?

Глава тринадцатая. Трудная дорога домой

Сидящий напротив меня капитан госбезопасности одет точно в такую же форму, какой я пугал зэгов в преисподней. Там она — для атмосферности, начальники отрядов ГУЛАГа обмундированы иначе. Но народ боится именно ОГПУ.

Чекист, направивший мне лампу в пятак, принадлежит именно к этой конторе, и обряжен не для понтов, а по должности. Мне и то неуютно, а Иван натурально покрылся инеем.

— И так, вы добровольно сознались, что после приказа об эвакуации советских интернационалистов самовольно остались на оккупированной врагом территории, где вступили в контакт с белогвардейским офицером Петром Григорьевичем Денисовым?

— Нет.

— Интересно, — сатрап изобразил подобие удивления. — Вот же ваши собственноручные показания: зимовал в горах Съерра — Гвадаррама, в Мадриде встретился с Денисовым.

— Нет.

— Ты мне тут не дерзи! Дурку не ломай. Или не ты писал?

— Я писал рапорт. Показаний не давал.

— Кончай срать мне на мозги. Какого хера не уехал со всеми?

— Был сбит в боевом вылете. Совершил аварийную посадку, получил ранение, меня выходил крестьянин, сочувствовавший республиканцам.

— Давай — давай, думаешь, крестьянина приплёл — мы не проверим? Ещё как проверим! Дальше! Про белогвардейца.

— Пётр Григорьевич Денисов привлечён в качестве переводчика к работе с советским контингентом командующим авиационными специалистами комбригом Пумпуром. В Мадриде он помог мне сделать документы, позволившие покинуть страну и добраться в СССР.

— Не прикрывайся комбригом, сволочь!

Так, сейчас начнут бить. Надо ободрить напарника.

«Не трусь, пуля в почку больнее. Ты же знаешь, даже зубы отросли».

Ванятка ничего не ответил, гебист тем временем развернул газету.

— Это что за цирк?

— Я исполнил интернациональный долг до конца, убил фашиста. А вы, простите, гражданин капитан, в тылу отсиделись или тоже в Испании воевали?

Капитанские руки сжались в кулаки. Но он сдержался. Пока.

— У нас всегда бой.

— Что‑то не видел я вас среди республиканцев. За какую сторону сражались, гражданин капитан?

В торец влетела зуботычина. Увесистая, отнюдь не символическая. Я сплюнул. На рапорт и газету капнула кровь.

— Урод! Материалы дела испортил!

Я же не сам себя гвазданул. Ах да, орлы НКВД по определению не бывают виноватыми.

— Героем себя чувствуешь? Тебе посмертно Героя дали! Думали — умер во славу Родины, шкура!

— А я во славу Родины жив. И никто меня геройской награды не лишил.

— Не понимаешь, — ощерился капитан. — Герой Бутаков умер! А передо мной — самозванец, его я сейчас отведу в подвал и пристрелю.

Он даже ТТ достал и затвор передёрнул.

— Поднимайся. Живо!

— Как скажете, гражданин.

Понятно, что пугает и на пушку берёт. Сто пудов мне срок набавят, не здесь — в преисподней. Но не удержался, извините.

Пистолет улетел в сторону. Ногой по яйцам — раз. Кулаком в челюсть сбоку, где она хрупкая. Ох, как зубёнки треснули. Перевернул тело на живот и выписал два аккуратных, выверенных тычка по почкам. Немного пописает красным, потом всё пройдёт, ненадолго. Однажды почки полностью откажут. Применить адские средства против НКВД — грешно, но извинительно.

Плюбовавшись на плоды своих деяний, я забарабанил в обитую железом дверь:

— Откройте! Тут гражданину капитану плохо стало.

Как меня избили… Испанские дружинники, ввалившие «франкистскому лётчику» у «Фиата», славным парням из госбезопасности в подмётки не годятся. Я изображал потерю сознания, получал на голову ведро воды, и по новой. Чтоб жизнь мёдом не казалась, как любят приговаривать в СССР.