— Да, да, — сказал папа. — Я сначала вздремнул под утро, ночью как-то не спалось, а потом встал и увидел, что никого нет. Это ты отпустила людей? — Я кивнула. — Взял в кухне хлеба и шоколада, эдак по-швейцарски, заварил чай, закусил, немного поработал, — он показал бумажку, которую держал в руках, — и снова лег. Думал, просто полежу с закрытыми глазами, и видишь, как вышло.

— Вижу. Я отпустила людей до вечера. Ты, наверное, проголодался? Давай пойдем в ресторан. Устроим себе хороший завтрак, вернее, второй завтрак или даже ранний обед.

— Увы, увы, — сказал папа. — Если хочешь есть, возьми, как я, хлеб и шоколад. Швейцарцы молодцы. Очень сытно. Или иди обедай одна. А я не могу. Сейчас ко мне придет мой поверенный, и мы займемся очень важным делом. Кстати, ты должна присутствовать тоже. Как единственная наследница нашего имения.

— А вдруг не единственная? — спросила я.

— Это еще что?

— Посоветуйся с адвокатом, вот с этим самым поверенным. Ты ведь не развелся. У тебя есть законная жена, которая, очевидно, имеет какие-то права на какую-то пусть небольшую, но все-таки долю в твоем имуществе. Согласно брачному контракту. Неужели молодой Тальницки и юная графиня фон Мерзебург венчались без нотариуса, как Ганс и Марта? А если они были такие дурачки, то куда смотрели их родители?

— Спасибо за совет, — мрачно сказал папа. — Кстати, а где ты была?

— У нее, — ответила я, — у бедной израненной больной голубки. Кто мне давал ее адрес?

— Ах да, — папа приложил два пальца ко лбу, делая вид, что он все забыл и вообще очень рассеян. Я же говорила — у него была такая привычка: забывать, не узнавать, путать имена и адреса, и все это для красоты.

— Ты притворщик, — укорила я. — Хотела бы только знать, зачем?

— Неважно, — сказал папа. — Важно другое. Мы продаем имение.

— Мы? Продаем? — удивилась я. — У меня такого и в мыслях не было, продавать наше имение!

— Погоди, — сказал папа. — Сейчас я тебе все объясню.

XVI

Я пожала плечами, вздохнула и посмотрела сначала налево вниз, где ножки шкафа стояли на ковре, а потом направо вверх, на карниз для занавесок.

— Погоди, — повторил папа. — Сейчас я тебе все объясню. Да ты и сама слышала, когда ко мне приходил поверенный. Ты же там ходила кругами по гостиной и все время проходила мимо дверей. Я же помню. Тебе не терпелось узнать, и ты, наверное, все подслушала. Вот расскажи мне сама, что ты услышала и что ты поняла.

— Поняла, что у тебя очередной прожект, — сказала я. — А, кстати, почему ты говоришь «поверенный, поверенный»? Как его зовут?

— Я забыл, признаться, — сказал папа.

— Посмотри в своем блокноте, — посоветовала я.

— Блокнот, блокнот, блокнот, — заговорил папа, расхаживая по комнате. — Куда же я его сунул? Тоже забыл.

— Страшное дело, — мрачно сказала я.

Папа замолчал и посмотрел на меня. Я молчала.

— Что тебя так пугает? — спросил папа.

— Я сейчас же поеду к матери, — сказала я строгим голосом. Папа дернулся, услышав, как я говорю «к матери», а я продолжала: — Да, я сейчас поеду к матери и твоей супруге — графине Гудрун фон Мерзебург (боже, какое ужасное имя у моей мамы! Я ненавидела его, и поэтому почти никогда не произносила вслух, но сейчас как раз это было вполне уместно, чтобы как следует напугать папу), и мы с моей матерью будем брать тебя в опеку.

— Что? — вскричал папа тонким голосом, готовый то ли заплакать, то ли снова дать мне пощечину.

— Если ты не можешь запомнить, как фамилия твоего поверенного и куда ты сунул блокнот, то имеешь ли ты право заключать сделки? Нужен врач. Психиатр. Он удостоверит твою не-де-е-спо-собность! — я четко произнесла это обидное слово.

— Успокойся, — сказал папа. — Поверенного зовут Отто Фишер. Доктор права Магдебургского университета. Лицензия, выданная палатой адвокатов Штефанбурга двадцатого сентября одна тысяча девятьсот тринадцатого года за номером тринадцать римское тире двести пятьдесят один. Выиграл знаменитое дело «Глюкштайн против Завадовски». С тех пор является поверенным, не единственным, а одним из них, но все же поверенным графа Глюкштайна.

— Еврей, — сказала я.

— Почему? — спросил папа. — Да и какая разница? Ты что, антисемитка? Новое дело! Настоящий аристократ никогда не бывает антисемитом, потому что он не считает евреев умнее себя! — И папа несколько картинно засмеялся, повторив эту старую шутку.

— Разницы никакой. Но мне Аннета Кицлер говорила, что все Фишеры — евреи.

— Допустим, — сказал папа. — Но ты видишь, какая у меня хорошая память?

— А зачем ты все время притворяешься старым маразматиком? — спросила я. — Уж извини за выражение.