Читаем Дело принципа полностью

Было нарисовано очень похоже. Так похоже, что мне казалось — мама рисовала это с натуры. И вся обстановка у нас в имении тоже была нарисована со всей тщательностью и подробностью: и книжные шкафы, и посудные, и фарфоровые керосиновые лампы, и папино любимое кресло, и моя комната — в общем, все, все, все. Я перевела глаза на эти вырезанные кусочки из писем. Там было написано вовсе не так подробно. Там было написано просто: «Далли сегодня пробовала сама ловить рыбу. Игнатий дал ей удочку». А сверху была нарисована целая картина, включая плотву, которую я ловко выдергиваю из воды. Рядом стоят госпожа Антонеску и наш дворник-медведь Игнатий, а деревенские ребята глядят, как барышня развлекается, а в углу та самая золотоволосая Грета Мюллер стоит, почему-то приложив палец ко рту. Я заметила, рассматривая наклеенные кусочки писем, что госпожа Антонеску писала на одной стороне.

— Мамочка, — спросила я, — а госпожа Антонеску просто так писала на одной стороне или ты ее просила писать на одной стороне, чтоб потом удобно было наклеивать?

— Я просила, — сказала мама.

— Понятно, — вздохнула я.

Хотя мне на самом деле ничего не было понятно.

Если мама так подробно и так тщательно рисовала эти картинки, значит, она всей душой была со мной? Ведь так? Не может же быть, что ей просто нечем было заняться. Ни театра, ни друзей, ни приемов, ни прогулок — вообще ничего? Как будто бы она жила на необитаемом острове. Но ведь это же не так. Инзель хоть и остров, но очень даже обитаемый. Наверное, достаточно общества для графини фон Мерзебург. Зачем же она целыми днями рисовала эти огромные иллюстрации к письмам госпожи Антонеску? Жизнь собственной дочери в картинках. Значит, она скучала по мне? Хотела меня видеть? Но неужели свою тоску по дочери нельзя было удовлетворить как-то по-другому, по-человечески — не рисованием картинок, а просто письмом, назначенной встречей, приездом в имение или сюда, в нашу штефанбургскую квартиру, наконец! Ничего не понятно.

— Почему ты к нам просто не приехала? — спросила я. — Почему ты не встретилась со мной, миль пардон, без картинок? Вот так вот: «Далли! Мамочка!» — изобразила я, раскинула руки для объятий, развернулась и пододвинулась к ней, насколько позволял лежащий между нами толстый кожаный фолиант.

Честное слово, я ждала, что она повернется ко мне, тоже раскинет руки, и мы обнимемся. Но она только пожала плечами и сказала:

— Просто приехать? А на каком основании?

Мне кажется, я первый раз в жизни очень гадко выругалась. Про всех родственников моей мамы по женской восходящей линии. Но, разумеется, я сделала это даже не шепотом, а в уме. А снаружи я тихо опустила руки, причем правую руку положила на диванную спинку, тем самым давая маме шанс прикоснуться ко мне, погладить мою руку хотя бы, и сказала:

— Прости, я не совсем тебя поняла. То есть как — на каком основании?

— Да очень просто, — усмехнулась мама. — Как это так — приехать, выпрыгнуть из коляски, взбежать на крылечко, распахнуть дверь и, как говорят в народе, здрасьте, я ваша тетя?

— Ты же не тетя, — сказала я. У меня даже голос сел. Я говорила как-то сипло. — Ты же не тетя. Ты ведь мама. Моя. А папина жена.

— Бывшая, — поправила мама.

— Но ведь вы не разведены! — сказала я.

— Ты и это знаешь? — усмехнулась она. — Кто сказал? Девки на кухне?

— Папа сказал, — ответила я. — Папа мне все объяснил. Что ты настояла на браке по римскому обряду, а также на том, чтоб папа перешел в римскую церковь, чтоб папа стал католиком. Значит, — сказала я, — значит, значит…

— Что значит? — спросила мама.

Она держала спину очень прямо, между тыльной стороной ладони моей левой руки и ее спиной оставалось сантиметра три, не больше. Какой-то дюйм. Но я почему-то почувствовала, что этот дюйм мама не перейдет. Не отклонится чуть-чуть, чтобы почувствовать мою руку у себя на спине.

— Что же это значит? — повторила она.

— А вот сама догадайся, — ответила я.

— Сорок одежек без окон без дверей, — засмеялась мама. — Без рук, без ног, посередине гвоздик! — Зачем она это говорила? Наверное, растерялась. — Хватит мне загадывать загадки. Я не понимаю, что это значит, и совершенно не интересуюсь.

— Мамочка, — сказала я и все-таки положила руку на ее каменной худобы спину. — Мамочка моя дорогая, все ты прекрасно понимаешь. Если человек в таких подробностях рассказывает о другом человеке, то есть если мужчина, брошенный муж рассказывает в таких подробностях о покинувшей его жене, значит, он скучает без нее. Значит, он хочет ее видеть… самое маленькое.