Читаем Дело принципа полностью

В таверне Хозе встречает бывшего капитана Цунигу. Сначала они поют дуэтом о прошлой солдатской дружбе. Потом соло Цуниги — тот рассказывает, что оказался под каблуком у Микаэлы, оборотистой и злой бабы. Ругает ее. Хозе вступается за свою бывшую невесту и хочет вызвать Цунигу на дуэль. Появляются Данкайро и Ремендадо в мундирах. Бывшие контрабандисты, они стали полицейскими. Они хором убеждают Хозе, что это глупо — вызывать на дуэль мужа бывшей невесты. Он соглашается. Таверна пустеет. Задержавшийся у стойки Данкайро говорит, что в городке жить скучно и даже веселая Кармен уже не та.

— Кармен? — изумлен Хозе. — Ведь я ее убил!

— Она выжила, — отвечает Данкайро. — Но теперь уже не танцует по вечерам на площади. Она торгует в табачном киоске.

Наутро Хозе идет за папиросами. Он видит, как Кармен отпирает киоск. Боже, как она изменилась! Располневшая, седая, печальная. Кармен оборачивается и узнаёт его. Старая любовь пронзает ее сердце. Она обнимает Хозе, умоляет простить ее, говорит, что прощает ему тот удар кинжалом. Кармен предлагает ему жить у нее в доме, и он готов пойти с нею.

Тут на площади появляется Микаэла в сопровождении Эскамильо. Бывший тореадор раскаялся в своем кровавом ремесле и стал председателем городского общества защиты животных. Он просит у богачки Микаэлы денег. Чтоб она сделала благотворительный взнос на бедных собачек и овечек. Он флиртует с ней, целует ей руки, она воркует ему в ответ: очаровательный дуэт.

Хозе смотрит то на Кармен, то на Микаэлу. Микаэла гораздо красивей. Он возмущен, что Эскамильо опять отнимает у него любимую женщину, правда — теперь уже другую. Он вынимает нож и делает шаг к Эскамильо, но Кармен выбивает нож у Хозе из рук.

— Ты мой! — говорит она и берет Хозе за руку.

— Нет! — восклицает Хозе, оттолкнув ее. — Прочь, цыганка! Я люблю ее! — и бросается на колени перед Микаэлой.

Кармен хватает с земли нож, вонзает его в шею Хозе. Он падает наземь.

— Полиция! — поют Микаэла и Эскамильо красивым дуэтом. — О, где же полиция!

Вбегают Ремендадо и Данкайро в полицейских мундирах.

— О, что же будет со мною? — рыдает Кармен, у нее роскошное меццо.

Микаэла заботливо и нежно обнимает ее и говорит — то есть поет сопрано, — обращаясь одновременно к ней и к полицейским:

— Он первый на тебя напал, он первый на нее напал, а ты всего лишь защищалась, она всего лишь защищалась, всего лишь, всего лишь, всего лишь защищалась!

Все захлопали, закричали: «Браво! Браво!» — и я проснулась.

Я не знаю, сколько времени прошло. Потом я посмотрела на часы и увидела, что всего час с четвертью. Но тогда я подумала, что уже, наверное, настал вечер. Кто-то встал передо мной. Я почувствовала, что человек стоит рядом и пристально на меня смотрит.

Я сквозь сон решила, что это, наверное, полицейский заинтересовался — что за непорядок! В таком аристократичнейшем, закрытом от чужих районе — вдруг посреди улицы на скамейке дрыхнет девушка шестнадцати лет.

Как пьяная проститутка поздним вечером в венском парке.

Я такого никогда не видела. Я и в Вене-то не была ни разу. Я это все в книжках читала. В романах Артура Шницлера.

Или кого-то вроде того.

Мне было плевать на полицейского, поэтому я еще крепче закрыла глаза. Мне стал сниться венский парк, в котором я никогда не была, и колесо обозрения, и пиво, и почему-то поэт Гуго фон Гофмансталь, в салоне которого мой папа познакомился с мамой.

Вспомнив во сне про маму, я вздрогнула и открыла глаза.

Мама стояла передо мной.

Я смотрела на нее, не зная, что сказать. Она, наверно, тоже не знала и поэтому сказала самое странное из всего, что могла:

— А я думала, ты уедешь сразу. Ну, или посидишь полчаса, а потом все равно уедешь.

— Здесь нет извозчика, — ответила я. — Как бы я уехала через полчаса?

— Пошла бы к швейцару. У него есть телефонный аппарат. Он бы вызвал.

— Извини меня, деревенщину, — сказала я. — Телефонный аппарат, слыханое ли дело!

— У вас что, нет телефонного аппарата? — спросила мама. — Здесь, я имею в виду. В городе?

— А зачем? — спросила я. — С кем разговаривать, да и о чем?

— Ну, вставай, — сказала мама. — Ты все такая же.

— Такая же, как что, как кто, как когда? — спросила я, потому что увидела в этой маминой фразе пустую светскую формальность.

Ведь она же в последний раз видела меня, страшное дело, одиннадцать лет назад! Мне было пять. Такая же, как в пять лет?

— Как всегда, — сказала мама.

Взяла меня за обе руки и потянула к себе. Я встала со скамейки. Я увидела, что мама уже не такая большая, какой была, когда мне было пять лет, когда я смотрела на нее, задрав голову. Пока я сидела на скамейке, а она стояла передо мной, мне тоже так на секунду показалось, что я еще маленькая, а она большая-пребольшая. Но вот я встала и увидела, что мама почти одного роста со мной. Если и выше, то совсем на чуть-чуть. Может быть, на два пальца.

— Пойдем, — сказала мама. — Пойдем ко мне.

— Графиня фон Мерзебург все-таки принимает?