Я отпустила извозчика, не доезжая сотни шагов до кофейни, то есть до нашей улицы. Мне было страшно войти домой. Мне казалось, что как только я встречусь глазами с папой, он спросит: «Далли, что случилось? На тебе лица нет. Что произошло?» Я тут же признаюсь ему во всем, потому что я никогда не обманывала ни дедушку, ни маму, ни госпожу Антонеску, ни тем более папу. «О, да, конечно», — думала я, идя по улице, все время замедляя шаг, как будто бы боясь подойти к нашему подъезду. О, да, конечно, я делала много ужасных вещей. Например, то, что я учинила с Гретой два года назад. Ведь это же никому не расскажешь. Ведь это же кошмар, извращение, пляска порока. Ведь я заставила ее показать, как она любится со своим парнем! Но странное дело. Я умом понимала, что это что-то ужасное, непристойное (и, кстати, это в копилочку того, что я на самом деле негодяйка и мерзавка). Но странное дело, мне совершенно не было за это стыдно перед папой, и перед госпожой Антонеску, и перед мамой и дедушкой (если бы мама была с нами, а дедушка был бы жив).

А вот тут, с этой квартирой, мне казалось, что я совершаю предательство. Что я предаю дом. Дом у человека один. Снимать квартиру можно, если ты всей семьей едешь на оперный сезон в Штефанбург, или туристом в Рим, или студентом в Гейдельберг. А так, в том же городе, тайком, да еще на чужие (нет-нет, минуточку, не на чужие, а на «не свои» деньги, хотя какая разница…) и неизвестно зачем, просто повинуясь порыву сделать что-то нехорошее — вот, собственно, и вся причина! — это ужасно и очень стыдно перед папой.

Когда я вошла в квартиру, там было совсем тихо.

Я расшнуровала ботинки, поставила их на место, надела домашние туфельки, сняла накидку и понесла ее к себе в комнату повесить на плечики в гардероб.

В коридор вышел папа. Он был рассеян и мрачен.

— Зайди ко мне, Далли, — сказал он.

Я кивнула, но решила сначала сходить в уборную и переодеться. Наверное, я слишком долго возилась, потому что минут через десять, а может быть, через двадцать (кто знает, я не глядела на часы) в дверь моей комнаты раздался стук.

— Да!

Вошел папа.

— Далли, — сказал он, — ты видела на крыльце… — и замолчал.

У меня в груди все стиснулось. Я молчала тоже.

— Ты видела? — сказал папа, как будто с трудом переводя дыхание, как будто готовый разрыдаться. — Ты видела на нашем крыльце?

— Что? — закричала я, не в силах терпеть эту муку.

У папы покатилась слеза мимо носа по щеке и утекла в усы.

— Что я должна была видеть на крыльце? — закричала я.

Еще секунда, и я бы крикнула: «Кошелек? Да вот он!» — потому что почем мне было знать, может, это папино портмоне, а он каким-нибудь манером увидел в окно. Хотя нет, почему папино? Не из окна же он его выкинул специально мне под ноги? «Хотя с него станется», — злобно подумала я. А может, он выходил на улицу, а я не заметила? Ничего не помню. У меня уже крутилась какая-то карусель в голове. Поэтому я была уже совсем готова раскрыть свою сумку и крикнуть: «Кошелек? Да вот он, твой кошелек!»

Но папа сказал:

— Там был голубь.

— Голубь? — Я даже не поняла.

— Голубь, — сказал папа. — Старый, больной голубь. Вернее, голубка. Старая, бедная, больная голубка.

— Ты различаешь? — спросила я. Мне почему-то стало страшно.

— Конечно. Голуби такие почти двуцветные, со светлыми грудками и темными крыльями и еще с радужными шеями, а голубки серенькие и худенькие. Это была голубка. Она была старая, бедная и больная, — повторял он. — Она умирала, и она пришла на наше крыльцо.

— И что? — спросила я, похолодев.

— А ты не поняла? — спросил папа и поднял на меня полные слез глаза. — Это же твоя мама. Наверное, она умерла и вот пришла на минуточку. К нам. На прощание… А сейчас ее уже нет?

— Сейчас уже никого нет, — сказала я. — На крыльце никого нет, ни людей, ни зверей, ни птиц. Тебе надо выпить немного коньяка.

XI

Папа помолчал и вдруг посмотрел на меня как на старшую.

— Да, да, — сказала я. — Тебе надо выпить немного коньяка. Пойдем.

Мы прошли в гостиную.

Папа надавил на кнопку звонка около буфета. Через четверть минуты появился Генрих, но я сказала: «Спасибо, не надо». Он потоптался в дверях, поглядывая на папу, но папа в конце концов рукой подал ему знак «ступай!». Генрих ушел.

— Поневоле согласишься, — сказала я, открыв буфет, пытаясь разобраться среди стоявших там графинов и бутылок, полных на три четверти, а то и наполовину, — поневоле согласишься, что быть богатым и знатным человеком — сплошные хлопоты. Ну неужели, чтобы хлопнуть рюмочку, — я нарочно произнесла слова «хлопнуть рюмочку» с напором на «х», как говорят рыночные торговки «аххх, ты моя хххорошая!» — чтобы хлопнуть рюмочку, надо непременно звать камердинера, чтобы он подавал в хрустале и на серебре?

Я нарочно так говорила, чтобы сбить папу с грустных мыслей.

Кажется, мне это удалось.

— Что за выражения, Далли! — сказал он.

— Так народ говорит. Говорит и делает.

Я прищурила глаз, прищелкнула языком и причмокнула губами, как будто только что хлопнула рюмочку крепчайшей сливянки.