Читаем Дело принципа полностью

Я зажмурила глаза и попыталась как следует его вспомнить. Он как-то распадался в моей памяти — и тогдашняя встреча, и теперешняя состояли из каких-то кусочков, из обрывков. Проникновенный голос, как будто рисующий интонацией большие вопросительные знаки — да-а-а? почему-у-у? Узкие белые руки. Кажется, перстень. Визитка. Галстук. Туфли. Не человек, а складная картинка из лото для детей. Но я все-таки зажмурилась еще крепче и попыталась это лото сложить. В результате получился какой-то «господин Ничего Особенного». Человек без особых примет. И, наверное, без каких-нибудь интересных свойств и качеств.

Я тихонько вышла из комнаты и прошла мимо гостиной, где он сидел и разговаривал с папой. Они оба сидели в профиль и смотрели друг на друга и поэтому не заметили меня.

Я на несколько секунд задержалась.

— Огромное имение, — говорил папа. — Нет, конечно, не латифундия в полном смысле слова. Но все равно огромное. — Он показал своему собеседнику лист бумаги. Наверно, там была карта или какое-то свидетельство — мне издалека было не рассмотреть.

— Ах, это прекрасно! В наше время, когда люди, подобно муравьям, стекаются в большие города и живут буквально на головах друг у друга. Знаете ли, господин Тальницки, я живу в очень, очень хорошем доме. У меня очень, очень хорошая квартира. Возможно, не такая роскошная, как ваша…

— Это не моя. Я ее снимаю, — тут же уточнил папа.

— Ну да, я тоже снимаю свою квартиру, — сказал господин Ничего Особенного. — Здесь так дороги квартиры! Позволить себе иметь собственное жилье в Штефанбурге может только князь, у которого дворец в Инзеле, ну, миллионер, биржевой делец или, — усмехнулся он, — или пролетарий. Где-то там, на самой окраине. Мазаную халупу, доставшуюся ему от деда. Вот такие парадоксы, господин Тальницки. Но о чем это я? Ах да. У меня очень хорошая квартира. Меньше вашей, но я и живу один. Но знаете ли, иногда я вдруг внезапно чувствую (я живу в третьем этаже, а дом у нас пятиэтажный), я вдруг внезапно чувствую, что подо мной в два слоя живут люди. И сверху надо мной тоже — и тоже в два слоя! Я чувствую себя как птичка в клетке в зоологическом магазине. Вы бывали в зоологическом магазине? Видели, как продают кенарей? — Папа покачал головой, а господин продолжал: — Целый шкаф, многоэтажный шкаф, и на каждом этаже клетки, клетки, клетки. А в каждой клетке сидит кенарь. И вот так же мы в городе, в городских домах. И знаете что, господин Тальницки? Я посмотрел внимательно и сообразил, что соотносительно размера клетки и размера птички — кенарю в клетке просторнее, чем нам в наших комнатах. Меня просто обуял ужас!

— Ах, стоит ли ужасаться? — сказал папа. — Настанет время, и мы все будем жить теснее, чем сигары вот в этой коробке, — сказал он и постукал пальцем по шкатулке, стоящей на столе.

— У вас очень смелый юмор, — заметил господин Ничего Особенного, — но жестокий.

— Жизнь ненамного ласковей, — мудро сказал папа, доставая сигару из шкатулки; наверное, с особым выражением лица.

Я его не видела, но представила себе.

— Да, но о чем мы? — рассеянно спросил папа.

— Мы о том, что жизнь в имении — это свобода. А свобода — это и есть счастье. Не подумайте, что я революционер.

— Не подумаю, — сказал папа. — Для людей нашего сословия свобода есть основа нашего существования. Мы — потомки древних свободнорожденных, — добавил он.

— Завидую, — сказал господин Ничего Особенного. — Мой отец выслужил личное дворянство, потом выслужил право передать его старшему сыну. А я третий сын в большой семье небогатого майора инженерных войск. Посему мне приходится заново зарабатывать себе право быть свободным человеком. — Папа открыл рот, чтобы что-нибудь сказать, но господин Ничего Особенного как раз прибавил: — Но я вижу, что вы выше сословных предрассудков.

Папа-то как раз был весь в этих предрассудках, но деваться ему было уже некуда. Да и в самом деле — двадцатый век.