Читаем Дело принципа полностью

— Наука не дает ответа на последнее «почему», — совершенно серьезно сказал профессор. — Потому что вот так. Потому что иного устроения человеческое общество пока еще, за четыре тысячи лет писаной истории, не знало. Хотя, конечно, возможны эксперименты. Охотников, кстати говоря, хоть отбавляй. И в России, и в Германии, и даже у нас. Но особенно в России. Мир без богатых — еще более сладостный и опьяняющий соблазн, чем мир без бедных.

— А что, тут есть разница? — спросил папа.

— Огромная, — сказал профессор. — В мире, в котором нет бедных, могут быть богатые. А в мире, в котором нет богатых, обязательно появляются и те и другие.

— Как это? — спросила я. — Как могут появиться богатые в мире без богатых?

— Они просто могут по-другому называться, — сказал профессор. — Вы читали «Коммунистический манифест»? Люди, которые будут командовать трудовыми армиями, на деле окажутся гораздо богаче нынешних магнатов. Они будут распоряжаться национальным богатством целиком и безраздельно. Но я сильно надеюсь, что этот эксперимент провалится довольно скоро. Если вообще у кого-то хватит безрассудства его затеять. Хотя обещать, безусловно, ничего нельзя.

— Грустно, — сказала я.

— Не грустите, — улыбнулся профессор и отхлебнул еще один крохотный глоточек. — Вы так молоды. Вам скоро шестнадцать. Жизнь прекрасна, и она вся ваша. Вы же не собираетесь отказываться от своего имения, переезжать в Штефанбург навсегда и отправляться в учительскую семинарию? Не грустите, Станислава. У вас все будет очень хорошо. Я вам обещаю. Ваше здоровье!

Он поднял рюмку.

То же самое сделал мой папа. Они выпили, и фрау Дрекслер положила в руку профессора еще один орех.

Тем временем слышно было, что пришел Генрих в сопровождении еще одного человека (наверное, это был рассыльный из ресторана). Еще через четверть часа Генрих в смокинге и белой бабочке появился в дверях гостиной и пригласил нас в столовую.

Обед был не очень вкусен. Итальянский овощной суп, куриный шницель, два салата. Но зато очень хороший десерт — пирожное из нежнейшего творога, закутанного в тончайшее тесто, и фруктовый торт.

Я хотела спросить господина профессора о Штефанбурге, о том, с чего началось мое знакомство с Фишером несколько лет назад, когда тот пообещал рассказать мне, отчего это в скромных домах штефанбургских обывателей на стенах, случается, висят драгоценные шедевры великих мастеров прошлого — итальянцы, фламандцы, французы. Я хотела спросить, правда ли это. А если да, то что это все значит? А если нет — откуда взялась такая легенда?

Но я как-то устала от предыдущего разговора.

Мы все ели молча.

Только папа пытался вести светскую беседу, говоря о погоде, о гребных гонках, которые должны были состояться через неделю, о моем дне рождения, куда он не преминул пригласить профессора с супругой.

Но обо всем этом он говорил очень осторожно, выбирая слова, словно бы боясь задеть человека, который в тысячу раз умнее и образованнее его, но при этом в тысячу раз беднее. А кроме того, незрячего человека. Поэтому папа всякий раз начинал фразу: «А вы видели?», «А вы смотрели?», «А вы читали?» — и всякий раз осекался и пытался выскользнуть из неловкой ситуации и взмахивал рукой, и у него даже краснели уши. Профессор же слушал его внимательно и отвечал на все вопросы спокойно. Видно было, что он ничуточки не обижается всем этим рассказам про вернисаж, балет или вид с балкона, и вообще видно было, что все это его очень забавляет.

Не исключено, подумала я, что, придя домой, он продиктует своей жене несколько саркастических фраз в свой дневник: «Обедал у Тальницки. Некрасивая резонерка-дочь, которая закончит жизнь в психиатрической клинике, и красавец-идиот папаша, который больше всего на свете озабочен тем, что еще не разобрался в собственном богатстве и аристократизме. Тактичен и великодушен до ужаса. Животики надорвать можно».

Я смотрела то на папу, то на профессора и не могла понять, на чьей я стороне. Ну, такое со мной часто бывало.

— Вот скажите, профессор… — Я вытерла губы салфеткой. — Позвольте еще один вопрос.

— Да, пожалуйста.

— Вы слышали о таком народе — кувзары?

— Кувзары? Пожалуй, нет. Это вам, наверное, нужно спросить учительницу истории. Это, простите, в каком государстве?

— В нашем, — сказала я. — В нашей с вами родной империи. Был такой маленький народ. Крошечный. Можно сказать, племя. Потом исчез.

— Ей-богу, первый раз слышу, — ответил профессор. — А вы об этом что-то знаете?

Папа делал мне страшные глаза, но старался делать это незаметно, чтобы фрау Дрекслер ничего не заметила.

— Да так, слышала кое-что, — сказала я. — Нечто похожее на сказку. Что, дескать, было вроде бы где-то к северо-востоку, ближе к степям, такое маленькое племя со своими обычаями, даже, кажется, со своей религией.

Крохотное племя, размером в одну деревню. И вот какой-то местный феодал что-то с ними не поделил, ну и сжег их деревню дотла. А его гайдуки всех кувзаров перерезали.

Папа громко уронил нож прямо на тарелку, а потом сверху еще уронил вилку.

— Простите? — спросил профессор.