Читаем Дело принципа полностью

— Правда, Столыпина тоже убили, — грустно заметил Фишер. — Но это, впрочем, неважно. Он сделал свое дело — задавил террор. Ну, или так — придавил до времени, но и на том спасибо. Но тут немножко другие обстоятельства. У этих сербских террористов сеть вроде широкая, а боевиков — раз-два и обчелся. То есть людей, которые готовы реально пойти на смерть. Потому что, если этот Габриэль убьет императора или наследника, ясное дело, что с ним произойдет. Если это будет публично — его растерзает толпа. А это может быть только публично. Кто пустит его в Шёнбрунн? Как он проникнет в спальню императора? Смешно. Это может быть только публично. Метнуть бомбу или выстрелить из мощного револьвера в толпе во время какой-нибудь парадной церемонии. Но его тут же растерзает толпа, я же говорю. А если полиция его отобьет у толпы, то его повесят по приговору военного суда… Покричать в кабаке, почитать стихи в прокуренной квартире, поорать что-нибудь против империи — это ради бога. Это сколько угодно. Таких храбрецов на каждом углу по десять человек. А пойти на смерть — вот тут запятая. В общем, насколько я знаю, князь Габриэль на сегодняшний день единственный боеспособный боевик, уж простите мне эту стилистическую ошибку.

— Эта стилистическая ошибка называется плеоназм, — сказала я.

— Возможно, конечно, я ошибаюсь, — продолжал Фишер. — Возможно, это на самом деле гидра, законспирированная настолько сильно, что даже я, раскусивший полковника Редля за несколько лет до его провала, что даже я не смог ее раскрыть. Но это неважно. Молодого князя необходимо остановить. Вы поняли?

— Поняла, — сказала я. — Но мне ужасно интересно вот что. Какое ко всему этому имеет отношение моя мама? Господин Фишер, давайте откровенно. Мама есть мама, и я ее, конечно, люблю. Но в моей любви к ней, дорогой господин Фишер, гораздо больше ума, чем сердца. Больше рассудка, чем чувства. Я знаю, что она моя мама, и что я, благодаря ее усилиям и мудрому милосердию кайзера, ношу ее славную фамилию, и что мой сын, если он у меня случится, станет законным потомком Хатебурги фон Мерзебург, то есть отчасти и Генриха Птицелова.

— При чем тут? — помотал головой Фишер.

— А вот именно, что при том при всем, — сказала я. — Что я люблю свою маму за это, а не просто как дочь любит мать. Это, угодно ли вам понять, некоторым образом моя трагедия, моя личная душевная драма. Не буду вас расспрашивать о вашей матери, но мне почему-то верится, что вы ее любите просто так. Она жива?

— Умерла, — ответил Фишер.

— Мне почему-то верится, что, когда она умерла, вы просто заплакали и сказали: «Бедная мама, на кого ж ты меня оставила? Как же я теперь без тебя?» Просто, понимаете — голос сердца. А у меня иначе вышло. Мама уехала от нас, когда мне было пять лет, кажется, или шесть. Видите, я уже и не помню. Так что я ее люблю, конечно, но со всеми «но». Так что рассказывайте честно. Она заговорщица? Революционерка? Террористка? Она хочет закрыть карнавал? Ну, что вы молчите?

— Не знаю, — довольно-таки зло сказал Фишер. — У меня нет на нее ничего конкретного. А контакты у нее в свое время были слишком широки. А сейчас она резко оборвала общение. Почти со всеми своими знакомыми. Кажется, она не бывает даже в опере. Она отдала свою ложу. Уже довольно давно. Кажется, три сезона назад.

— Да, — сказала я, — мы с папой ее не встречали в опере. Впрочем, — я ткнула в ее фотографию с китайской прической, — она могла так причесаться, одеться, раскраситься, что сам черт бы не узнал, не то что мы с папой.

— Так что я пока не могу сказать точно, — покивал Фишер.

Я тоже покивала головой, но несколько скептически: вот ведь агент тайной полиции, который ничего не знает точно!

Ему все время «кажется»! Мне тоже вдруг кое-что показалось. Мне показалось, что его коллеги в контрразведке не зря над ним смеялись и не придавали значения его предсказаниям. Тоже мне дар Кассандры! Да про любого офицера Генштаба можно сказать, нахмурив брови: «Мне кажется, он завербован вражеской разведкой!» А когда его сцапают, с умным видом поднять палец: «Вот! Я же говорил!» А про любого мужчину можно сказать: «Мне кажется, он изменяет своей жене!» Такой шанс всегда есть, и если он сбудется, это вовсе не значит, что ты такой трагически-прозорливый. Вот такая, извините за выражение, Кассандра.

— Скажите, — вдруг спросил он, — как вам кажется, есть ли хотя бы маленький шанс, что этот юноша просто ее любовник, что она просто завела себе мальчика для утех? Извините, что я так говорю о вашей матери.

— Шанс есть, — сказала я. — Но вы знаете, шансов всегда бывает пятьдесят на пятьдесят. Вот как мне кажется. Когда мы чего-нибудь не знаем, всегда может выйти либо так, либо эдак. Разговоры о шансах какие-то глупые.

— Ой! — сказал Фишер, — Давайте не будем разводить философию. Мы с вами про другое. Вы допускаете такое?