— Вы должны с ними как следует подружиться, — сказал господин Фишер. — Это очень важно. Вы сказали, что карнавал заканчивается. Отчасти вы правы. Есть много людей, которые хотят, чтобы карнавал скорее кончился. Наш карнавал им поперек горла. Они хотят испортить нам праздник. Но есть люди, которые этого не хотят. Вы поняли, о чем я говорю?

— Нет, — честно ответила я. — И кто вы такой, господин Фишер, чтобы объяснять мне, что я должна?

— Конечно, — сказал он, — я всего лишь адвокат, поверенный вашего папы. Но не только.

— Так кто же? — спросила я. — Простите, дорогой господин Фишер, чтобы выполнять ваши просьбы и слушаться вашего «надо» и «вы должны», я прежде всего должна знать, с кем я разговариваю. Только, умоляю вас, не говорите, что вы просто доброжелатель или старший друг.

Господин Фишер пожал плечами, открыл свой саквояж, расстегнул маленький внутренний карман и достал эмалированный жетон, на котором был имперский орел и трехзначный номер.

— Понятно, — сказала я. — Тайная полиция?

— Если вам все понятно, — сказал он, — зачем нужны слова?

И он, подбросив этот жетон в руке, как большую монету, снова положил его в саквояж. Я заглянула туда. Вернее, он как бы пригласил меня заглянуть туда, потому что раскрывал саквояж и перепрятывал жетон прямо у меня под носом. Я увидела среди бумаг настоящий армейский пистолет. Не дамский велодог, как у меня, а нечто большое и серьезное. Я не разбираюсь в марках оружия. Но, кажется, такие я видела у офицеров. Темные металлические рукоятки с деревянными накладками торчали из их кожаных кобур.

— Понятно, — еще раз сказала я. — А скажите мне, зачем это надо?

— Есть очень опасный человек, — объяснил господин Фишер. — Вернее сказать, его не без основания считают опасным. Есть основания полагать, что он сейчас здесь. Его надо обнаружить. И…

— И пристрелить? — спросила я.

— Если не получится быстро и при этом законно арестовать, то придется пристрелить, — сказал он.

— Все это сильно напоминает бред, господин поверенный, — вздохнула я. — Послушайте себя сами. Есть один человек, — я подняла палец, — который вообразительно хочет прекратить карнавал, наш карнавал. Этот неуловимый негодяй, агент вражеской разведки или уж я не знаю кто, так всесилен, что в одиночку способен прекратить карнавал? Называя вещи своими именами — погубить нашу великую империю, так? А вся имперская полиция, обыкновенная и тайная, не может его поймать? И последняя надежда империи — это маленькая девочка Далли, то есть Адальберта-Станислава Тальницки унд фон Мерзебург. Которой еще не исполнилось шестнадцать. Господин Фишер, давайте не будем играть в агентов и полицейских. Будем проще. Хотите, я отдамся вам прямо здесь, под этими кустами? И отвяжитесь от меня со своими романтическими бреднями. Ну, желаете? — Я сняла накидку, бросила ее на газон и сделала вид, что расстегиваю блузку.

Отто Фишер внимательно на меня посмотрел, пожевал губами, пожал плечами, сморщился, махнул рукой, застегнул свой саквояж, вышел из калитки и быстро-быстро пошел вниз. Я посмотрела ему вслед и увидела, что он, пройдя шагов двадцать, вдруг бросился куда-то вбок и исчез. Я пошла следом за ним. Ага, понятно! В балюстраде был сделан небольшой проем, а вниз, между заборами, ограждавшими земельные участки, шла крутая каменная лестница. Такая вроде тропинка, которая шла наперерез пологим петлям дороги, опоясывающей холм.

От этих разговоров у меня в горле пересохло, и я решила еще раз зайти в гастхаус.

XX

Была прекрасная погода.

Солнце уже было довольно высоко, но светило с нашей стороны. То есть не с нашей, а со стороны Хох. Наша-то сторона, где мы жили с папой, была сторона Нидер. Но поскольку я сейчас была на Хохе, у меня само сказалось про нашу сторону. Совсем запуталась. Но неважно. В общем, солнце было уже высоко. Оно стояло прямо над холмом, по которому я шла, спускаясь по широкой старой дороге, вымощенной, наверно, лет триста назад. Примерно тогда же, когда здесь появились первые маленькие дворцы, о которых рассказывал Петер и которые сейчас частью пришли в запустение, а частью были переделаны в дома под сдачу.

Я подошла к известняковому парапету, который шел по внешней части улицы Гайдна, посмотрела вниз.

Река текла ясная и золотая. Были видны кончик Инзеля и мост. Ни одной баржи, ни одного парохода на реке, и от этого было особенно красиво. На той стороне видна была Эспланада, но, потому что я стояла не очень высоко, наш дом виден не был, хотя я примерно знала, где он находится. Зато была видна зеленая крыша гостиницы, которая заслоняла нашему дому вид на реку. Левее были видны шпиль собора Иоанна Евангелиста и огромное здание Старой Королевской канцелярии.