– Так было всегда?

– Нет. – устало ответил Федотов. – До недавнего времени я жил один в квартире покойного отца. Но квартиру пришлось продать.

– Пришлось?

– Мне нужны деньги. Хочу купить машину. Надоело ездить на этом барахле. Кроме того, я намереваюсь в скором времени жениться, нужны деньги на свадьбу. А моя девушка…

– Будьте добры, дайте мне ее данные: имя, фамилию, адрес.

Федотов сокрушенно покачал головой. Достал из бардачка массивную черную ручку с золотистой гравировкой.

– Позвольте. – Мешков протянул руку. Полюбовался надписью.» Игорь Александрович Федотов.» – Красиво!

– Такие ручки есть у всех сотрудников. Причуды шефа. В прошлом году «Улыбке» исполнилось два года и он заказал такую для каждого сотрудника. Но, по-моему, кроме меня и шефа, ими больше никто не пользуется. Ручка тяжелая, не слишком удобная. Но мне нравится.

Он оторвал стикер из стопки в бардачке, нацарапал тяжелой ручкой, имя и адрес своей девушки, с сожалением протянул его Мешкову.

– Может все-таки объясните, почему вы прицепились именно ко мне? – спросил без всякой надежды.

– Простая формальность, – отмахнулся следователь. – Не берите в голову.

Глава 15

Сначала послышался грохот отодвигаемого стула, затем шлепанье босых ног по полу. Брюнет в черной водолазке и синих джинсах, открывший дверь, (открывший дверь брюнет в черной водолазке) посмотрел на Мешкова внимательно и еще до того, как Мешков полез в нагрудный карман за удостоверением, сказал:

– Я знаю, что вы – следователь. Что вам от меня нужно? – и демонстративно скрестив руки на груди, вскинул подбородок.

Он был почти красивым. Темно-карие большие глаза обрамляли густые черные ресницы, что в сочетании с широкими бровями придавало лицу что-то восточное. Но это лицо портили глубокие складки между классическим прямым носом и волевым, упрямым ртом. Они делали его унылым, старили его. К тому же этому красивому брюнету не мешало бы побриться. Трехдневная щетина делала его неопрятным.

Бурцев стоял, широко расставив босые ноги, и глядя на его презрительно сжатые губы, Мешков сразу понял, что это будет неприятный разговор.

– Мы можем поговорить? – это спросил Мешков, потому что Бурцев все еще не предложил ему войти.

– О чем? О Тучкове? – Бурцев усмехнулся.

– А о чем еще?

– Ну, не знаю…

– Может вы разрешите войти? – Слушая себя со стороны, Мешков с удивлением обнаружил, что говорит немного повысив голос. Этот человек его чем-то ужасно раздражал. И у Мешкова сложилось впечатление, что ему очень не хочется впускать его. Может он был не один? Но поглядев по-внимательнее, решил, что врядли, он был слишком спокоен, даже вял. Даже после его вопроса Бурцев постоял в раздумье, но потом нехотя пропустил его в коридор.

Квартира была большая, с длинным, широким коридором, в конце которого располагалась просторная светлая кухня. Двери в комнаты были открыты, и Мешков заметил, что в двух из них почти идеальный порядок. Маленькая детская и спальня. В тетьей комнате, которая была ближе к кухне, было по-другому. В этой комнате жил одинокий мужчина, на узком диване лежало скомканное одеяло, подушка с несвежей наволочкой. Здесь он спал, наверняка не раздеваясь.

Бурцев зачем-то пропустил его вперед и шел за ним, небрежно усмехаясь. Мешков понял, что надо дойти до конца коридора, но не знал остаться ли в комнате или пройти на кухню. И когда Бурцев подался вперед, чтобы, кривляясь, по-лакейски распахнуть перед ним дверь кухни, на Мешкова пахнуло запахом алкоголя. «О, господи! И этот туда же. Не клиника, а клуб анонимных алкоголиков».

На кухонном столе – бутылка водки, распитая на половину, рюмка и тарелка с нарезанной колбасой.

– Снимаете стресс? – он указал рукой на бутылку и повернулся к Бурцеву.

– Это мое личное дело. – отрезал Бурцев, сел за стол, демонстративно налил себе рюмку – За семейные ценности! – и выпил залпом. И ощутив на себе жалостливый взгляд следователя, сказал:

– Вам же лучше. Быстрей напьюсь, больше наболтаю.

– А есть что наболтать?

– Не знаю. Вы же пришли ко мне, вы мне скажите. Кого я должен полить грязью, кого замарать…

– В чем дело, Борис Иванович? Почему вы такой арегссивный? – прямо спросил Мешков, усаживаясь напротив.

– Ни в чем. Просто мне не нравится, когда приходят ко мне домой, чтобы сделать из меня стукача и сплетника.

– Что?

– Что слышали.

– Кто собирается делать из вас сплетника? Я, что ли? Так вы представляете себе мою работу?

– Мне звонила Серова и рассказала про ваши вопросы. Не понимаю, к чему перетряхивать грязное белье, кто кому должен, сколько, кто кого оскорбил и каким образом. Собираете сплетни, непонятно для чего. Но со мной у вас этот номер не пройдет.

– Почему вы не на работе?

– Я болен.

– Я вижу. – Мешков кивнул на бутылку. – Залечиваете душевные раны? Смотрите, для Тучкова это закончилось весьма плачевно. Не боитесь?

– Для Тучкова это закончилось плачевно, потому что он был настоящий козел. Со мной такого не будет.

– Ну-ну. – усмехнулся Мешков. – Кстати, о Тучкове… Вы с ним ладили?

– Терпеть его не мог.

– Что так?

– Лез куда не надо. Ехидничал. Как поется в одной песне – «сыпал соль на раны».