Капитан снова подошел к шкафу, вынул батистовый платочек и, не сводя глаз с Комарова, положил его на стол. Тренер взял платочек в руки, посмотрел на метку. Лицо его было спокойно.

- Это платок моей жены, - сказал он.

- Где она его носила, Петр Иванович?

- По большей части в нагрудном кармашке жакетки. Вот так, Михаил Дмитриевич! - И тренер сунул платочек в кармашек своей спортивной куртки.

- А зачем вы положили этот платочек в карман юбки? - спросил капитан тем же тоном.

- Я?! - воскликнул Комаров, настораживаясь. - Положил?

- А кто же, по-вашему? - строго спросил офицер и чуточку подался вперед. - Кто?

- Оля положила. Она шла к тетке в поселок. Был мороз. Она надела беличью шубу и не жакет, а вязаную кофточку. Уходя, взяла этот платок из кармана жакетки. Положила в карман юбки. Так я полагаю…

- Но этот платочек пропал из вашего шкафа как раз после исчезновения вашей жены.

- Чепуха!

- Нет, не чепуха. Комаров! - проговорил Мозарин. - Не чепуха! - Он снова быстро подошел к шкафу, вынул оттуда шлем и спортивные шаровары Комарова. - Ведь вы не станете отрицать, что это ваши вещи?

- Нет, не стану, - ответил тренер. - Я носил их полтора года назад. А с тех пор ношу костюм, который вы видите на мне.

- В этом костюме, а не в том, какой надет на вас, вы отправились в клуб имени Калинина?

- Нет! - почти закричал Комаров.

- Вы просили Анну Ильиничну этот костюм выстирать?

- Нет! - уже закричал тренер и тут же поправился: - Да. Просил. Он слежался в шкафу. Я хотел его подарить школьным ребятам.

- Неправду говорите! - резко сказал капитан, чувствуя, что преступник вот-вот сдастся. - Вы просили его выстирать потому, что на нем была кровь.

- Кровь? - переспросил Комаров и, как бы защищаясь, поднял руки. - Это моя кровь! Я в нем четыре года ездил на лыжах, на коньках. Не раз падал и разбивался.

Мозарин выхватил из ящика стола анализ пятен на спортивном костюме и шлеме Комарова, положил его перед тренером.

- Разбивались вы, а на костюме кровь вашей жены!

- Кровь Оли? - Комаров, потеряв самообладание, театрально схватился за голову. - Товарищ Мозарин! А не мог ли кто-нибудь, когда я ушел с женой, воспользоваться моим костюмом? Мы не запирали шкафа, а комнату всегда оставляли открытой.

- Комаров, вы плохо играете! - решительно произнес Мозарин, поднял трубку с рычага и, набрав номер комендатуры, вызвал к себе дежурного. Потом достал из папки ордер на задержание тренера и положил его на стол.

- Это возмутительно! - закричал Комаров, прочитав ордер. - Я не мог этого сделать! Я был в РОНО, в клубе, на лыжной…

- Где и сколько времени вы были, все точно проверено! - перебил его капитан. - Вы могли успеть это сделать.

- Нет! - снова закричал тренер. - Нет!.. - ударил он себя кулаком в грудь.

- Уведите задержанного! - приказал Мозарин возникшему в дверях дежурному.

…Только одна фраза Комарова осталась в памяти капитана: кто-то мог надеть его спортивный костюм, лежавший в шкафу. Без сомнения, тренер намекал на Румянцева. Но мог ли художник переодеться и догнать Ольгу Комарову? Правда, она заходила к своей подруге Кате Новиковой, но Катя и соседка Полина Ивановна видели Ольгу не с художником, а с человеком в коричневой шубе…

Докладывая Градову о заключении под стражу Комарова, Мозарин не стал подробно останавливаться на этом заявлении тренера, а решил предварительно все продумать сам. Зная, что предыдущую ночь капитан провел на службе, Градов предложил ему после допроса поехать домой и отдохнуть.

…Поздней ночью Румянцев позвонил полковнику Градову из телефонной будки бюро пропусков и попросил принять его по неотложному вопросу. Полковник предложил художнику прийти утром к Мозарину, но Румянцев настаивал на своем. Градов приказал выдать ему пропуск. Через несколько минут художник вошел в кабинет. Он тяжело дышал, глаза его бегали из стороны в сторону.

- Я совсем измучился, товарищ полковник! - сдавленным голосом проговорил он. - Я больше не могу! Я должен сознаться…

10

Румянцев положил шапку на стол, сунул в нее свой пропуск и тяжело опустился в кресло. Теперь при свете настольной лампы полковник заметил, что лицо Румянцева залито нездоровой бледностью. Темно-синяя жилка как бы вздыхала под кожей на его виске.

По тому, как художник говорил, - словно книгу читал, без лишних слов, - Градов понял: Румянцев долго носил в себе что-то и не может больше молчать. Не было оснований сомневаться в том, что он говорил правду, одну правду.