— Ну, бывает и получше, — заметил Карпов, — да кто теперь понимает толк в настоящем вине? Людям нужно, чтобы было покрепче, — напиться, надраться, извините, до потери человеческого облика, до уровня свиньи. А ведь вино существует для украшения жизни, для радости…

— Очень верно. — Отец снова коснулся губами рюмки.

— Как у вас здесь!.. — сказала мама, глядя в сад. — С утра до вечера можно смотреть на море — и не надоест: все время меняется и всегда оно прекрасное.

— Да, у нас неплохо, — проговорил Карпов, — свой микроклимат — вот эти горы защищают городок от холодных ветров с севера. Сухо и тепло. И земля хорошо родит, если воду провести. И берега, как вы могли убедиться, удобные для купания — не сразу обрываются…

Он говорил, и Одик чутко прислушивался к каждому его слову и с острым интересом поглядывал на Виталика, который то появлялся, то исчезал на террасе, однако по-прежнему не выказывал ни малейшего желания подружиться с ним.

Потом отец принес коробку с югославской сорочкой, и Карпов потрогал тонкую сверкающую ткань.

— Хороша! — Глаза его зажглись.

— И гладить не надо, — сказала Лиля, — выстирал в пене «Новость», отжал, повесил просохнуть — и готово. Модно и красиво. А воротник не будет мал?

— Нет, сорок четыре — в самый раз.

Карпов выпрямился, отпил немного вина и рюмкой показал через окно на стену в их комнате, где висел яркий эстамп — женщина в пестром платке.

— Узнаете?

— Да как вам сказать… — замялся отец.

Карпов был деликатен и не стал их мучить.

— Сарьян. Подлинный. Портрет восточной женщины, внизу собственноручная подпись есть, жаль, что карандашом, но все-таки… Ненавижу подделки.

— Понимаю вас, — сказал отец.

— Привез из Москвы один человек, по рекомендации которого у нас жил Геннадий Вениаминович.

— А у нас было море Айвазовского, — сказала вдруг Оля, — если б не оно…

— Помолчи, пожалуйста, — попросила мама.

Одик притих. Он был в каком-то оцепенении. Он вдруг понял, что раньше ничего не знал о жизни. И все, что с ним было до приезда сюда, — все это была не жизнь. Он вышел в сад, в его зыбкий зеленый сумрак. Здесь было прохладно и тихо. Одик, свесив голову, задумался. В это время где-то вблизи, за оградой, раздались ребячьи голоса, смех, и вдруг в его щеку с силой ударилось что-то тяжелое и студенистое. Левый глаз остро защипало. Под ноги плюхнулась прозрачная трясущаяся жижа.

— Ма! — закричал Одик и, закрыв рукой саднящий глаз, бросился к дому. — Меня кто-то ударил! — Губы его скривились.

— Опять эта банда! — сказала Лиля. — Какие сейчас жестокие, бесцеремонные мальчишки! Идем скорей сюда, я тебе промою лицо.

— Это они медузой бросились, — сразу определил Виталик. — Надо, в конце концов, проучить их… Чтобы знали, как бросаться и кричать под окнами.

Больше до самого вечера неприятностей не было. Укладываясь спать, Одик слышал частые, шипучие, как газировка, всплески волн и легкие, без особых переживаний и волнений, вздохи моря, теплый шорох листвы в саду, видел тонкие лунные блики на застекленном портрете восточной женщины. Проснулся он в полночь от чьих-то криков и оглушительных выстрелов, прогремевших где-то недалеко. Он вскочил с постели, вскинул голову, сжал в руках подушку. Прислушался. Все в комнате глубоко спали. Выстрелы смолкли. А может, они приснились ему?

Одик потер лоб, лег и тут же заснул.

Глава 2

ПЛЕННИКИ

Проснулся Одик от тихого шепота:

— Вставай, Лень… Идем к морю!

— Дай хоть на отдыхе поспать. — Отец отвернулся, и полная щека его, как блин, отдавилась на подушке.

Ну что мама пристала к нему?

Комната была наполнена ярким светом и запахом моря. За окнами заливались птицы и доносилось странное сердитое бормотание.

— Ма, я с тобой пойду, — вдруг отозвалась шепотом Оля и тотчас выпрыгнула из-под одеяла.

— Спи, — приказала мама. — Тебе надо спать.

— Ну, ма, — захныкала сестренка (ага, и она способна хныкать!), — я уже выспалась.

— Ну хорошо, только тихо… Одика не разбуди.

«Все правильно, — подумал Одик, — отец в отпуске, я — на каникулах, надо же хорошенько отдохнуть».

Он поудобней расположился под одеялом, послушал тоненький свист из приоткрытого отцовского рта и тотчас забылся. Мама с Олей, вернувшись с моря, разбудили их.

— Вставайте, бегемоты… Сколько же можно!

Отец умолял хоть на полчасика еще оставить его в покое. Одик валялся под одеялом из солидарности с ним. Вот Георгий Никанорович удивился бы, узнав, что они еще дрыхнут!

Прежде чем встать, отец долго сидел на тахте, тер сонные глаза и зевал, и со сна лицо его казалось еще толще и круглее. Вид у него был довольно разбитый, и во дворе, над цементным углублением, он нехотя плескал на лицо холодную воду из крана.

— Ма, — спросил Одик за завтраком, — ты что-нибудь слышала ночью?

— Нет, но на пляже говорят, что хотели ограбить магазин подарков. Да кто-то помешал.

Одик поежился: здесь так уютно и тепло, так пахнет морем и цветами и вдруг эти грабители, эти выстрелы.

После завтрака все собрались к морю, но Одик задержался.

— Идите, я догоню, — сказал он.

А сам бросился искать Виталика. Может, тот, боясь отказа, стесняется первым подойти к нему, старшему?