– Ступай, Филип. Ты можешь опоздать на корабль.

Рыцарь кивнул. Он уже взялся за ручку двери, но вдруг повернулся, стремительно пересек комнату.

Они целовались, как безумные, точно в лихорадке, как в бреду, словно пытались найти друг в друге силы для того, что им предстояло пережить.

– Иди, – выдохнула Анна между поцелуями. – Иди, иначе я…

Он резко отстранил ее и вышел, сильно хлопнув дверью. Анна услышала удаляющиеся шаги и сейчас же бросилась к окну в слепой надежде еще хоть миг видеть Филипа, распахнула створки.

Рыцаря на причале не было. Он отправился через город.

Какое-то время Анна стояла у окна, затем вернулась к столу и, взяв оставленную Майсгрейвом ладанку с реликвией, поднесла ее к губам и опустилась на колени. Так, за молитвой, ее и застал перезвон колоколов, сзывающих к ранней мессе.

Анна поднялась. Следовало поторопиться, чтобы еще засветло добраться в Вестминстер. Вглядываясь в едва блеклый сумрак, она осторожно улыбнулась:

– У нас есть любовь, Фил. А это – несокрушимая сила!

8

В Вестминстер Анна проникла через калитку для слуг. Несмотря на ранний час, здесь уже было шумно, гремели тазы и кастрюли на кухне, смеялась стража, толстая помощница домоправителя за что-то отчитывала сонного пажа.

Оставив во дворе Соломона, принцесса проскользнула в покои и, миновав застывших, словно изваяния, лучников в туниках поверх доспехов, двинулась через анфиладу огромных, еще полутемных в сей предутренний час залов. Где-то осторожно скрипнула дверь. Анна остановилась, прислушиваясь, но все было тихо. Потом, совсем неподалеку от нее, мелькнул слабый свет свечи, послышался звук поцелуя и нежный шепоток:

– Я тебя люблю… Приходи, я буду ждать.

Анна улыбнулась. Несмотря на усталость и потрясение, испытанное ею при известии о Кларенсе, у нее было легко на сердце. Душа и тело ее были удивительно спокойны.

Миновав узкий сводчатый переход со статуями святых в нишах, принцесса вошла в свою молельню, сбросила плащ и, взяв с пюпитра молитвенник, направилась в свои покои. Теперь она была дома, и никто ничего не мог заподозрить, если не обращать внимания на ее припухшие губы и сияющие глаза.

Важная статс-дама Грэйс Блаун как раз поправляла вуаль в своем громадном головном уборе, когда в зеркале позади себя узрела принцессу.

– Ваше высочество! Святые угодники, в такой час?..

Она так растерялась, что присела в реверансе, глядя в зеркало, спиною к принцессе.

– Разве вы не получили известие, что я осталась в Савое? А там заведено вставать к ранней мессе.

Анна не стала пускаться в объяснения и поспешила в свои апартаменты.

Как сумрачно и мертво было все в ее опочивальне! В полумраке мерцала позолота на вздыбленных грифонах у полога кровати; в камине, припудренные золой, слабо мерцали уголья. Анна вдруг почувствовала, что ее клонит в сон, и встряхнула головой. Нет, нет! Сначала необходимо написать в Понтефракт, отцу.

Она взяла в руки перо и задумалась. Филип из любви к ней поведал об измене герцога Кларенса, но не может же она сказать отцу, от кого получила столь важные сведения. В то же время подобное обвинение настолько серьезно, что невозможно отделаться ссылкой на слухи. Что же придумать? Ей не хотелось сочинять какую-нибудь нелепицу, ибо отец мгновенно распознает ложь…

Тишина покоя баюкала, мысли путались. Прошедшие день и ночь забрали все силы. Она устало склонила голову на руки, но уже через мгновение выпрямилась, поймав себя на том, что погружается в дремоту. Писать следует нечто двусмысленное, чтобы заинтриговать и обеспокоить Уорвика, заставить его задуматься. Но что?

Она провела кончиком пера по лицу, открыла изящную, чеканенную наподобие часовни крышку чернильницы и, обмакнув перо, вывела на листе надушенной мускусом бумаги: «Hannibal ad portas!»[14]

Отец поймет, что это сигнал опасности. Но разве он и сам не знает, что Эдуард готовится к вторжению? И если отец не спешит в Лондон, а разъезжает по крепостям и гарнизонам, значит, он обо всем знает не хуже нее. Нет, ей следует предупредить его совсем о другом – о Кларенсе.

Анна придвинула новый лист пергамента и написала: «Lupus pilum mulat, non mentem»[15].

Однако разве для Уорвика не очевидно, что любой из его окружения может оказаться предателем? Нет, необходимо точное указание. И, придвинув третий лист, Анна начертала: «Tu quoque, Brute!»[16]

Брута считали сыном Цезаря, Уорвик также часто называл Кларенса сыном, и существует ли более яркий символ предательства, чем этот взлелеянный и возвеличенный Цезарем республиканец? Пожалуй, эта фраза куда более удачна, но поймет ли Уорвик, отчего его дочь выдвигает такое обвинение против мужа сестры?

Анна устало откинулась в кресле. Нет, видимо, придется изложить все, как есть. Но такое послание можно доверить только надежному человеку, а такового в своем окружении она не могла припомнить. Большинство их прежде служили супруге Эдуарда Йорка и наверняка так же преданно клялись ей в верности, как и нынешней принцессе Уэльской… Но кого этим теперь удивишь!