Впрочем, в изначальные планы пришлось внести изменения. Намерение Ермолова не ввязываться в стычки и не штурмовать города удалось выполнить лишь отчасти. По ходу движения лежал город Казаха, чье имя на русский манер ложилось как «Казаки». Некогда один из крупных городов царства Картли[17], введенных в лоно Российской империи, он был занят персами. Чтобы «шугануть» небольшой гарнизон, хватило бы и одного из полков. Но в силу секретности продвижения город пришлось окружать целой дивизией, а уцелевших сардаров оставлять в качестве военнопленных. Опять-таки – на Казахи пришлось пожертвовать целую роту!

Второе отступление от плана пришлось сделать на развилке дорог. Одна из дивизий была направлена на Гумры, чтобы опять превратить его в Александрополь, а основные силы направлены на Эриванскую крепость.

Ермолов спешил. Не было времени окапывать крепость рвами, возводить земляные насыпи и устраивать правильную осаду. Генерал понимал, что сейчас сюда стягиваются все силы персов не только из Эривани и Гюлистана, но и Нахичивани. И, скорее всего, персидский шах прикажет перекинуть сюда войска, сражавшиеся с Турцией. Посему он держал в резерве Каргопольский пехотный корпус генерал-майора Дашко. А главная ставка делалась на артиллерию и… неведомых союзников внутри крепости. Хотя почему неведомых?

В первый же вечер, когда была разбита палатка Главнокомандующего, пришел Грибоедов в сопровождении немолодого, богато одетого армянина.

– Ваше высокопревосходительство, позвольте вам представить – старейшина купечества, господин Амаяк Воскерчян. Можно – Амаяк Ильич.

– Как только вы начнете штурм, в крепости начнется восстание, – сообщил армянин на хорошем русском языке. – Кроме того, мне поручено передать вам планы укрепления, где отмечены пушки. Большая часть орудий снята из-за войны с Османской империей. Вот это – ворота «Кёрпю», что выходят прямо на мост. Тут больше всего орудий, но к ним приставлена армянская прислуга. Считайте, что этих пушек нет. У «Тебризских», с южной стороны, пушек меньше, но зато больше персов. «Мейданские» с северной стороны – пушек много и вся прислуга из персов. Гассан-хан считает северное направление самым опасным.

– Что ж, Амаяк Ильич, спасибо вам огромное! – только и сказал генерал, пожимая руку старого ювелира. Потом спросил: – Вы будете возвращаться или дождетесь штурма?

– Я не буду возвращаться, – отозвался Воскерчян. – Комендант крепости приказал взять семьи самых богатых людей Эривана в заложники. Думаю, Гассан-хан уже казнил всю мою семью…

– Амаяк Ильич, – опешил Ермолов. – Вы знали, что вашу семью казнят, но все равно пошли к нам?

– Ваше высокопревосходительство, – устало улыбнулся старик. – Мы столько лет ждали помощи от наших братьев по вере. А если не моя семья, погибла бы другая…

Эриванская крепость была захвачена через два дня.

Глава девятнадцатая

Будни императора

Февраль 1827 г. Москва

Император проснулся за минуту до того, как корнет фон Лямме, назначенный нынче в дежурные адъютанты, собрался выполнить свою обязанность – подойти на цыпочках к спящему государю и проникновенно прошептать над его ухом: «Ваше Императорское Величество, вставайте!»

Будить императора адъютанты считали самым тяжелым в своей службе. Не потому, что спросонок Михаил Павлович был суров, а исключительно из жалости к государю. Дело дошло до того, что подпоручик Белоглазов снимал сапоги с коваными подковками, дабы подарить повелителю несколько лишних секунд сна и шел в одних чулках. Лучше бы он оставался в сапогах (или имел сменную пару чулок!), потому что император имел очень чуткое обоняние. Делать замечание поручику (неглупому и, в общем-то, дельному офицеру) или переводить его куда-нибудь из-за такой мелочи у Михаила не хватало духа и приходилось терпеть.

По примеру своей великой бабушки Михаил начинал рабочий день с разгребания почты. Благо канцелярия уже поработала над бумагами, а собственноручно писать депеши философам русский государь не собирался. Да и имелись ли нынче философы, с которыми можно бы вести переписку? Вольтеры, Гримы и Дидро повывелись, да и не стоило оно того. За деньги философы будут тебя хвалить, а за большие деньги – восторгаться. Но тот же Дидро, прославляя русскую императрицу, не позабыл о кукише в кармане – оставил после себя критические заметки, наделавшие много шума.

Посему Михаил Павлович читал исключительно деловые бумаги. На слух император воспринимал тексты плохо и потому «суфлеров» возле себя не держал. Секретарь оставлял бумаги на столе и уходил, чтобы не мешать.

С секретарем императору помог губернатор.

Дмитрий Владимирович перетряхнул Московский архив Коллегии иностранных дел, разогнал всех «архивных мальчиков», приставил их к настоящим делам, а для государя отыскал настоящий клад – Дормидонта Кузьмича Евстафьева.