Так как служение музам не было придатком в жизни Рылеева и отражало в себе весь рост и все развитие его духовных сил с самого раннего детства, то говорить о его творчестве и умалчивать о его жизни – значило бы говорить о признаниях и убеждениях искреннего человека, не упоминая о том, как и при каких обстоятельствах они сложились и были высказаны. Необходимо поэтому припомнить общеизвестное. Стихи Рылеева – вплетенные в рассказ о его жизни – много выиграют и в смысле, и в силе.

II

Краткая жизнь Рылеева была полна впечатлений и тревог – внутренних и внешних. С детских лет привыкал он к напряжению ума и воли, и боевая склонность характера при мягком сердце обнаружилась и окрепла в нем очень рано.

Действительно, редко кто из передовых людей того времени обладал таким подвижным, легко воспламеняющимся темпераментом, такой прямолинейностью в достижении намеченной цели: и эти качества с общим сентиментальным, задумчивым складом его души составляли весьма оригинальное сочетание. Вся жизнь его была порывом и мечтой, стремлением и раздумьем, вспышкой, полной веры в себя, за которой нередко следовали нервная усталость и смиренье.

Мирного, счастливого детства Рылеев (родился он в 1795 г.[409]) не знал. Детские годы в семье были омрачены отсутствием отцовской любви и постоянным страхом и грустью при виде терпеливой и пугливой заботливости матери. Кроткая женщина, – она, если верить рассказам, отсиживала иногда в погребе собственной усадьбы за свои размолвки с мужем. Она очень любила сына и защищала его от незаслуженной суровости отца.

Так говорит семейное предание, и оно находит себе подтверждение в словах мальчика. Когда на двенадцатом году Рылеев был отвезен в Петербург и помещен в корпус, и ему пришлось писать письма «виновнику своего бытия» – как он выражался – он в самых почтительных словах давал понять отцу, как мало нежности и искреннего чувства в нем пробуждало его имя.

Забежим несколько вперед и остановимся на этих школьных письмах Рылеева. Случайно это или нет, но во всех письмах речь идет о деньгах, – конечно, грошовых, – которыми «дражайший родитель» совсем забывал снабдить своего покорного сына. А деньги нужны были мальчику на книги и бумагу, да на уплату за частные уроки по геометрии, – нужны были и ему, и его сводной сестре Анне, которая тогда также училась в одном из петербургских пансионов. Родителя просьбы детей не особенно трогали, хотя дети и писали ему, что «целуют его ручки и ножки».[410] Он не отвечал сыну года по три, и тому приходилось пускать в ход весь резерв своего сентиментального красноречия, чтобы его разжалобить. К такому красноречию прибег наш кадет с особенной силой накануне выхода из корпуса, когда понадобились деньги, «сообразные обстоятельствам»: для покупки мундира, сюртука, троих панталон, жилеток, «хорошенькой» шинели, кивера с серебряными кишкетами и прочих принадлежностей воинского туалета. Сын надеялся, что «родитель не заставит его долго дожидаться ответа», и осторожно прибавлял, не накинет ли он еще 50 рублей, чтобы нанять «учителя биться на саблях».[411] Родитель читал это послание и сердился. Все нежности и все цветы красноречия, какими его «милый Кондраша», как он выражался, уснащал свое послание, у него отклика не нашли, а проект приобретения разных мундиров и хорошеньких шинелей казался ему оскорбительным… «Ах, любезный сын, – писал он ему в ответ, – столь утешительно читать от сердца написанное, буде то сердце во всей наготе неповинности откровенно и просто изливается! Сколь же, напротив того, человек делает сам себя почти отвратительным, когда говорит о сердце и обнаруживает при том, что оно наполнено чужими умозаключениями, натянутыми и несвязанными выражениями, и что всего гнуснее, то для того и повторяет о сердечных чувствованиях часто, что сердце его занято одними деньгами»… И родитель советовал своему сыну, вступая в новое для него поприще, прежде всего броситься в отцовские объятия и… вместо двух дорого стоящих мундиров явиться к нему в одном, «казной даемом», да и приехать на родину к любящему и благословляющему отцу на деньги, которые благодетельная казна жалует – так как «на что же и существуют щедроты общего нашего отца, как не затем, чтобы ими пользоваться».[412]

Расписываясь в получении этого выговора, сын в следующем же своем письме писал родителю, что он и слезы проливал, и сокрушался сердцем, читая отцовские строки, но что отец напрасно обвиняет его в противоречиях и малой рассудительности; он, перечитывая копии со своих писем, ничего подобного в них не усматривает; впрочем, зная, «сколь неприлично оспаривать мнение отца, хотя бы и несправедливое, – умолкает».[413]

Такая сыновняя нежность и предусмотрительность в переписке освещают надлежащим светом те воспоминания, какие ребенок вынес об отце из родного дома. «Правда твоя, – говорила ему впоследствии мать, – что я не была счастлива; отец твой не умел устроить мое и твое спокойствие; что делать, Богу так угодно».[414]