Михаил Бестужев по характеру своему весьма далек от того, чтоб быть заговорщиком, и оттого я даже никогда с ним об обществе не говорил, и Рылеев также. Когда начали уж думать о поднятии полков, я хотел по братской любви устранить его, говоря, что он для этого не годится, ибо не поблажает солдатам, недавно командует ротой, и притом душевно любит Великого Князя Михаила Павловича, обязанный ему за перевод в гвардию и ласковое обхождение, но вдруг, за 5 дней, входя к Рылееву, я вижу тут и брата (в первый раз после 27 числа), которого он обнимает, говоря, что мы все в тебе ошибались, ты настоящий патриот. Рылеев уже уговорил его. Тут и я, поцеловав его, наставил, как действовать. На завтра он привез Щепина, а потом, на другой день, Волкова и князя Кудашева. В заседаниях не был. В ротах ходил со мной и в своей говорил. На дворе был в толпе около знамен, в каре – стоял на Невском углу Сената, следовательно, не мог слышать увещаний генералов. Потом его не видал.

Петр Бестужев. Он так молод, что не знал, что делать; и в этих двух братьях я дам ответ Богу и Государю. Я виноват в их проступках. Он в собраниях наших не был, знал очень немного и немногих, приехал ко мне в полночь на 14 число и поутру я посылал его в Экипаж. Потом он заезжал сведать ко мне в Московский полк, и как уже все было готово, я велел сказать в Экипаже, что полк выходит. Потом я видел его на площади с Гвардейским экипажем. Оружия никакого не имел.

Торсон. Один из самых отличных и ученых флотских офицеров и самых кротких людей, каких я знаю. В обществе держался по дружбе с моим братом, и оттого, что не предвидел таких последствий. На мнения наши не говорил ни да, ни нет; и со дня смерти я видел его у больного Рылеева только однажды. На площади не был.

Этим ограничивается знакомство мое с членами общества. Теперь я изложу участие людей, которые, не быв сочленами, действовали в его видах и которых я видел по смерти Государя Императора у Рылеева или в день происшествия на площади.

Князь Щепин-Ростовский; ему, кажется, всего не сказали – только, что хотят Цесаревича с конституцией, в первый раз он очень горячо за это взялся, но на другой у Оболенского, увидев Финл. полка Розена, который сомневался, и сам начал колебаться. Но мы его перед товарищами подстрекнули, и он снова загорелся. Волков говорил за другими. В день 14 декабря он кипел и говорил красно и как старший взялся вести полк. Я никак не предвидел, что он так рассвирепеет, тем менее, что я взялся удалить генералов, и конечно бы в этом успел грозою и массою. Он построил полк в каре, и потом я только дважды видел его издали. В ротах Волков и Броке ничего не говорили, а Кудашев еще прежде куда-то уехал.

Репин. Он дал большую надежду на Финляндский полк, но потом спустил тон. Говорил очень горячо о том, что не надобно упускать времени и что России нужна перемена. В день 14 декабря он приехал к каре, но Пущин сказал, чтобы он без солдат и не являлся, – он уехал, обнадеживая, что это будет, – и уже я его не видал. С ним приехал Цебриков, которому я назначил место на угол каре к монументу. Другие финляндские офицеры, которые, по словам Репина, хотели приехать одни к нам – не явились.

Кожевников приезжал накануне 14 числа к Рылееву с каким-то измайловским офицером (кажется, с Фоком), где я видел его в первый и в последний раз. Он очень нас обрадовал, сказав, что солдаты готовы не присягать. В этом полку я знал, что будет еще с нашей стороны Милютин [Малютин. – Ред.], но он сделал это по молодости.

Корнилович приехал дня за три из Киева и хотел было войти в кабинет Рылеева, где собраны были многие, но я увел его к себе, как не члена, где и сказал он мне то, что я изложил в примеч. 27 декабря. В день 14 декабря он встретил полк у Садовой и потом мельком я видел его на площади. В члены его не выбрали мы для того, что он очень ветрен.

Кроме того, около каре суетились лица, которых я не видывал сроду; да они, кажется, были тут волонтерами и только кричали: ура.

Может статься, что со всем желанием быть полным и подробным, я упустил что-нибудь в таком множестве лиц, мнений и происшествий. Я человек, и человек удрученный несчастьем, почему и прошу, о чем нужно спрашивать меня отдельными пунктами, и я охотно исправлю вину моей памяти, но не совести, ибо говорю все искренне.

Сердце обливается кровью, когда я вздумаю, что судьба привела меня быть обличителем друзей и братьев, которых люблю более себя, но Бог свидетель, что не малодушие водит пером моим. Я ввел многих в погибель, приняв заблуждение за истину: чего же не сделаю для самой истины?

Рылеев