Читаем Дефолт совести полностью

Она встала из-за стола и взглянула в зеркало, которое стояло на полке между справочниками. На Полётову смотрело чужое серое лицо с тёмными кругами под глазами. Кое-как поправив копну светлых волос, она обернулась к секретарше:

– Скажи, пусть пропустят. Только не сразу, пару минут потянут. Я хоть успею слегка подкраситься.

Последнюю неделю со дня гибели Турова она большей частью проводила в этом кабинете редакции на Бульварном кольце. Домой приходила поздно вечером, усиленно затягивая этот процесс «выгуливанием» себя по пока ещё зелёным аллеям. Алла пешком доходила до Большой Дмитровки, потом мимо Ленкома – в сторону Садового кольца, а там уже до дома, через Тверские-Ямские улицы, оставалось совсем близко.

На работе она всё-таки была не одна и старалась держать себя в руках. И лишь поздним вечером, на аллее или дома, уже не было сил удерживать слёзы. Самое ужасное, что никому из близких она не могла рассказать, как её подкосила смерть Алексея. И что можно было сказать? Что, занимаясь журналистским расследованием, вместо того, чтобы заклеймить печатным словом одного из матёрых экономических преступников, влюбилась в него?! Конечно, это нельзя было назвать влюблённостью в полном смысле слова. Это было скорее какое-то нежное сострадание стареющей с каждым днём женщины одинокому, как она, человеку, сгубившему свою жизнь. Всякий раз при воспоминании об их последней встрече в тот солнечный воскресный день бабьего лета сердце женщины начинало нещадно ныть от неизбывной тоски, а в сознании навязчивой мелодией звучали любимые стихи Аполлинера:

Срываю вереск, осень мертва...

На Земле, ты должна понять,

Мы не встретимся больше.

Шуршит трава, аромат увядания,

Осень мертва,

Но встречи я буду ждать...