Рю де Монсо, 17
Париж
20 июля 1926 года
Моя дорогая Рен!
Наконец-то у нас случилось кое-что интересное! В город приехал кузен Элеоноры, Фредерик Огилви-Смит по прозвищу Пинки
[4]. Его все так зовут, потому что по любому поводу он краснеет, как девица. (Щеки у него похожи на задницу, которую только что отшлепали, – ей-богу, не вру!) Он такой забавный, что просто сил нет, и это удивительно, если вспомнить, какая редкая зануда сама Элеонора. Пинки собирается ехать дальше в Ниццу, чтобы там встретиться с Хартингтонами. У них вилла где-то на Лазурном Берегу, неподалеку от Эз. Но пока ненадолго задержался: решил сводить нашу троицу в театр, а потом пригласить куда-нибудь на ужин. Элеонора, само собой, пришла в ужас: эта скромница и слышать о подобных развлечениях не захотела. А вот мы с Энн славно провели время в компании Пинки. Может быть, даже слишком славно. Я тебе все сейчас подробно напишу, а ты потом сообщи мне, что об этом думаешь. Только представь, выходим мы из отеля «Ритц» и шагаем себе по площади Согласия, и тут вдруг Пинки берет меня за руку и спрашивает:– Ты ведь у нас пай-девочка, верно?
– Простите, что вы сказали?
Я вовсю стараюсь быть серьезной и равнодушной, но с Пинки такой номер не проходит: он не обращает на это ни малейшего внимания и гнет свою линию.
– Да не строй ты из себя недотрогу. Все ведь знают, что твоя мать вышла за лорда Уорбертона по расчету. И тебе тоже со временем нехилый кусочек сладкого пирога достанется. – Он искоса смотрит на меня и заявляет: – Я вот что думаю: не приударить ли мне за тобой? Ведь ты у нас теперь известная персона и богатая наследница.
– Никакая я не известная.
– Ну так будешь.
– И вовсе я не богатая наследница!
– Это опять же вопрос времени. Как думаешь, может, мне начать ухаживать за тобой прямо сейчас?
Я глубоко вздыхаю и пожимаю плечами.
– Да, решено! – Он вынимает руки из карманов и продолжает дрожащим, словно бы прерывающимся от волнения, голосом: – Ваши голубые глаза, сударыня, подобны двум прекрасным…
– Перестаньте, пожалуйста.
– Хорошо.
– А как насчет Энн?
– Что насчет Энн?
– В смысле, не приударить ли вам и за ней тоже?
– Ну нет, так это не делается. По правилам хорошего тона полагается сначала дождаться, пока уйдет одна дама, а потом уже подъезжать к другой.
– Но мы с ней подруги.
– Понимаю. – Он поворачивается к Энн: – Ваши голубые глаза, сударыня, подобны двум прекрасным…
– У меня карие глаза.
– Ах, вот как! – Он на минуту умолкает и в конце концов объявляет: – Как это все сложно! Вы меня совсем запутали. Может, лучше по коктейлю? По сигаретке? – Он оборачивается ко мне: – По поцелуйчику?
И я, дорогая моя, позволила-таки ему поцеловать меня. И пока ты еще не рассердилась, спешу сообщить, что Пинки очень занятный и совершенно не похож на коварного обольстителя. Я скорее воспринимаю его как брата, чем как постороннего мужчину. А нам, сама понимаешь, не терпелось узнать, что же это такое – поцелуй. Энн он ведь тоже поцеловал. А почему бы и нет: какой смысл целовать только одну из нас, мы же с ней подруги! Знаешь, мы договорились никому об этом не рассказывать. По нашему обоюдному мнению, поцелуй оказался чуть-чуть более мокрым, чем можно было ожидать, и, наверное, было бы приятней, если бы нас целовал не Пинки. Он попросил разрешения писать мне, и я ему позволила. Я уже получила от него открытку, на которой изображены коза и какая-то совершенно отвратительного вида деревенская девица. Он больше не называет меня пай-девочкой, зато стал звать Пышкой. Как думаешь, мы с ним помолвлены?
Прошу тебя, не говори ничего нашей Святоше, иначе мне придется бежать с мужчиной, которого я видела всего раз в жизни.
Тысяча поцелуевот твоей заблудшей (распутной) овечки.
