Читаем Дебаты под Martini полностью

Выйдя из здания, где находилась комиссия, я терпеливо плелся несколько кварталов и лишь потом побежал со всех ног (вдруг они за мной наблюдали). Никогда прежде я не бегал так быстро. Когда, пролетев милю, я добрался до университетского общежития и увидел в комнате своих соседей и приятелей, до меня окончательно дошла суть происшедшего. Я высоко подпрыгнул и еще в воздухе завопил:

— Я ОТКОСИЛ!

Несколько голов мгновенно повернулись в мою сторону, и на лицах я прочел изумленное выражение, мол, какой переворот в академических ценностях вызвал столь бурное веселье, граничащее с сумасшествием.

Двенадцать лет спустя ноябрьским днем в Вашингтоне я присутствовал на открытии Мемориала павшим во вьетнамской войне. У края толпы, недалеко от меня, я заметил моряка лет сорока. Он стоял совершенно неподвижно в своей безупречно отглаженной парадной форме. Вдруг он отвернулся, сделал несколько шагов в сторону, снял очки и прижал два пальца в белоснежной перчатке к переносице, вытирая навернувшиеся слезы.

Его неподдельная скорбь заставила меня почувствовать себя самозванцем. Я понял, что здесь мне не место, и быстро ушел.

В те выходные было много разговоров о восстановленной справедливости. Действительно, ветеранов наконец приветствовали на родине и выразили им признательность, которую те всегда заслуживали.

Группа студентов в баре Джорджтауна встала и встретила аплодисментами вошедших ветеранов. Это событие дало повод президенту Рейгану специально упомянуть о нем в своей очередной речи.

В одном городе, прославившемся когда-то очень живописными антивоенными демонстрациями, мрачных настроений замечено не было — лишь по телевидению давали анонс только что вышедшего на экраны фильма с Сильвестром Сталлоне, вылечивавшим свой посттравматический стресс с помощью винтовки М-16. Подходящее выбрано время Голливудом! Но лишь когда закончились парады, торжественные речи, встречи боевых друзей, симпозиумы, когда прошла пятидесятишестичасовая служба в Национальном соборе, в течение которой были оглашены имена 57 939 погибших и пропавших без вести, появилось ощущение настоящего возвращения солдат домой. Майра Мак-Ферсон писала в «Вашингтон пост»: "Ныне установился пусть худой, но мир; некоторые из тех, кто встречал их [115] в армейских лагерях и аэропортах насмешками и бранью — студенты, получившие отсрочку и издевавшиеся над не имевшими подобных привилегий призывниками и добровольцами, которыми двигала потребность послужить своей стране, испытали стыд и чувство вины".

Прошло десять лет после возвращения войск на родину, но до самого последнего времени я не встречал никого, кто бы испытывал стыд и чувство вины за то, что не отправился во Вьетнам, — ни в одном из сотен разговоров о войне не прозвучала эта тема. Меня это удивляет, и, я думаю, слово «худой» здесь ключевое.

Пропасть между теми, кто пошел воевать, и теми, кто спрятался за их спинами, во время вьетнамской войны стала глубже, чем когда-либо еще в нашей истории. За период между 7 августа 1964 года, когда была подписана резолюция по инциденту в Тонкинском заливе, и 30 апреля 1975 года, когда под натиском коммунистов пал Сайгон, пятьдесят три миллиона американцев достигли призывного возраста. И из этих пятидесяти трех миллионов одиннадцать попали на военную службу, а из этих одиннадцати только менее трех отправились в Индокитай. Итак, остается около сорока двух миллионов, которые там не служили. Двадцать шесть миллионов женщин не подлежали призыву (хотя роль шести с половиной тысяч женщин, которые добровольно пошли в армию, ни в коем случае нельзя сбрасывать со счетов). Около шестнадцати миллионов мужчин получили отсрочку, были освобождены или отчислены, а также уклонились от призыва. Около 80 % поколения вьетнамской войны не принимали участия в главном событии своей эпохи. Лишь 6 % мужчин призывного возраста побывали на полях сражений.

Если миллионы старались отлежаться на дне, прикиньте: сколько из ваших друзей побывали во Вьетнаме?