Читаем Дары Пандоры полностью

Малышка колеблется. Они проходят какую-то стоянку и магазины. Множество дверей с трех сторон от них, часть выбита, а часть завалена. Ржавая машина, стоящая на кирпичах, вероятно, была неподвижна уже задолго до того, как Катастрофа заставила дороги замолчать. Мусорные баки на колесиках стоят вдоль забора, ожидая, когда их заберут.

– Там, – говорит наконец Мелани. Дверь, на которую она кивает, не отличается от любой из остальных на первый взгляд. Но приглядевшись, Паркс видит проторенную дорожку среди сорняков, один из которых – огромный чертополох, все еще мокрый от сока в месте, где был сломан.

Паркс переходит на бесшумный бег. По его мнению, лучше поздно, чем никогда. Он кладет руку на плечо Джустин и показывает, что она должна достать свой пистолет. Вдвоем они приближаются к двери, как копы в телевизионной драме еще до Катастрофы, преувеличенно медленно крадясь, несмотря на хруст и скрежет их обуви по пересеченной местности.

Мелани спокойно проходит между ними и разворачивается.

– Освободите меня, – говорит она Парксу.

Он смотрит ей в глаза.

– Ты имеешь в виду руки?

– Руки и рот.

– Не так давно ты просила меня связать тебя, – напоминает он ей.

– Я знаю. Я буду осторожна.

Остальное ей необязательно озвучивать. Если они окажутся в замкнутом пространстве, полном голодных, она им понадобится. С этим не поспоришь. Паркс снимает наручники и вешает их на пояс. Мелани расстегивает намордник и протягивает ему.

– Вы не присмотрите за ним, пожалуйста? – спрашивает она.

Он кладет его в карман, и Мелани первая растворяется в темноте.

Но на вечеринку они опоздали. Что бы здесь ни случилось, это уже в прошлом. Широкий кровавый след идет от центра прохода в угол, где, вероятно, голодные и расправились с Галлахером. Он смотрит в потолок с выражением смирившегося со своими муками человека, как на изображениях распятого Христа. Но в отличие от Христа его обглодали до костей почти везде. Его куртка растворилась (вообще ни следа). Рубашка разорвана, оголяя пропасть на месте туловища. Его солдатский жетон торчит из обглоданных позвонков. Голодные как-то умудрились съесть его шею, не задев при этом стальной цепочки – это как тот старый трюк, когда надо вытащить скатерть, оставив на столе посуду.

Джустин отворачивается, слезы беззвучно текут из ее закрытых глаз. Паркс молча стоит. Сержант может думать лишь о том, что у него в подчинении был один-единственный мальчишка, которому он позволил умереть в одиночестве. За такой грех отправляются в ад.

– Мы должны похоронить его, – говорит Мелани.

На мгновение его гнев оборачивается против нее.

– В чем смысл, черт тебя дери? – рычит он, глядя на нее. – Здесь уже нечего хоронить. Можешь сгрести его и положить в чертову урну.

Мелани вспыхивает в ответ. Оскалив зубы, она рычит ему лицо:

– Мы должны похоронить его. Или собаки и другие голодные съедят его до конца. И не будет места, чтобы показать, где он умер. Вы должны чтить павшего солдата, сержант!

– Чтить… Откуда ты набралась этого дерьма?

– Троянская война, скорее всего, – бормочет Джустин. Она вытирает глаза тыльной стороной ладони. – Мелани, мы не можем… Нам негде похоронить его. И у нас нет времени. Мы должны добраться до цели как можно быстрее. Мы должны оставить его.

– Если мы не можем похоронить его, – говорит Мелани, – тогда мы должны сжечь его.

– Но как? – спрашивает Джустин.

– В комнате с генератором есть большие бочки, – говорит Мелани нетерпеливо. – На них написано «Горючее», а значит, то, что там внутри, может гореть.

Джустин говорит что-то еще. Пытаясь объяснить, может быть, почему им не стоит таскать туда-сюда по улице двадцать галлонов авиационного топлива.

Но Паркс (с глупым удивлением) вдруг ловит себя на мысли: пока этот ребенок беспокоится о таких вещах, мир не рухнет. Они вбили ей в голову все эти старые понятия, неприменимые к современной жизни, думая, что она никогда не покинет пределы учебного блока, если только отправится в лабораторию, где ее разрежут и размажут под микроскопом.

Его желудок урчит. Впервые за всю свою военную карьеру Паркс взглянул на военное преступление изнутри. И оказалось, что преступник не он и не Колдуэлл. Это Джустин. И Мейлер. И пьяный ублюдок Уиттакер, и все остальные. Колдуэлл просто мясник. Она Суини Тодд со стулом парикмахера и бритвой. Она не тратила годы на скручивание детских мозгов в крендели.

– Мы можем помолиться за него, – говорит Джустин. – Но мы не можем перетащить сюда одну из тех бочек, Мелани. А даже если могли бы…

– Хорошо, – говорит Паркс. – Давай сделаем это.

Джустин смотрит на него как на сумасшедшего.

– Это не шутка, – говорит она ему мрачно.

– Я и не шучу. Эй, она права. В ее словах больше смысла, чем в наших, вместе взятых.

– Мы не можем… – снова говорит Джустин.

Паркс перебивает ее.

– Почему, черт возьми, нет? – ревет он. – Если она хочет почтить память гребаного мертвеца, пусть сделает это! Школа закончилась, учитель. Уже как несколько дней. Может, ты пропустила это.

Джустин смотрит на него в недоумении. Ее лицо становится бледным.