Читаем Данте полностью

Данте

Тогда, схватив его за чуб, я крикнул:«Себя назвать ты должен, должен будешь,Иль не останется на голове твоейНи волоска!» — «Так пусть же облысею, —Он мне в ответ, — себя не назову,И моего лица ты не увидишь!»Уж на руку себе я намоталВсе волосы его и больше, чем однуЯ вырвал прядь, а он, скосив глазаИ пряча от меня лицо, залаял.[707]

Кто в эту минуту страшнее, безумнее, — мучимый грешник или мучающий праведник?

В пятом круге, при переправе через Стикс, утопающая тень грешника высовывает голову и руки из липкой и зловонной грязи, чтобы ухватиться за край ладьи.

«Кто ты, сюда до времени сошедший?»Так он спросил, и я ему в ответ:«Сюда пришел, но здесь я не останусь.А кто ты сам, покрытый гнусной грязью?»И он: «Я тот, кто плачет, видишь!»

Этих двух слов: «кто плачет», казалось бы, достаточно, чтобы напомнить Данте о вечном человеческом братстве в вечных муках двойного ада, земного и подземного. Но страх лютой жалости в нем так силен, что он спасается, бежит от него в безумие, в беспамятство, и, как это часто бывает с людьми, слишком страдающими от жалости, ожесточает сердце свое, чтобы не жалеть — не страдать.

… «Я тот, кто плачет, видишь!»«Так с плачем же своим и оставайся! —Воскликнул я. — Под всей твоею грязьюЯ узнаю тебя!» Тогда он рукиК ладье простер, но оттолкнул егоУчитель и сказал: «Прочь, пес нечистый!»Потом меня он обнял и, в устаПоцеловав, воскликнул:«О гордая душа' БлагословеннаНосившая тебя во чреве!»

Худшего места и времени, кажется, нельзя было выбрать для такого благословения:

И я в ответ: «Хотелось бы, учитель,Увидеть мне, как он в грязи утонет прежде,Чем из нее мы выйдем!» — «Не успеешьТы берега достигнуть, — он сказал, —Как утолишь свое желание»…И тотчас Увидел я, как тех нечистых псовВся мерзостная свора устремиласьТак яростно, чтоб растерзать его,Что все еще за то благодарю я Бога.[708]

Кто, в эту минуту, в большем позоре, — тот, «в липкой грязи», или этот, во славе, венчанный Вергилием? Мог ли бы Данте, один из благороднейших в мире людей, говорить и делать нечто подобное, если б не сошел с ума?

Мука грешников, погруженных с головой в вечные льды, которым плакать мешают все новые, непролитые, на глазах их леденеющие слезы, больше всего похожа на муку самого Данте: вот, может быть, почему, глядя на них, он больше всего сходит с ума.

«Снимите с глаз моих покров жестокий!» — молит один из них, и Данте обещает ему это сделать, под страшною клятвою:

… «Скажи мне, кто ты,И если глаз твоих я не открою,То пусть и я сойду на дно тех льдов кромешных!»И он в ответ: «Я — инок Альбериго…О, протяни же руку поскорей,Не медли же, открой, открой мне очи!»Но я их не открыл, и эта низостьЗачтется мне, я знаю, в благородство.[709]

Кто кого побеждает здесь «благородством» или «низостью», — обманутый грешник или обманувший праведник? Самое страшное тут, может быть, то, что самому Данте это как будто не страшно. Даже в таком припадке безумия наблюдает он за собой, как за посторонним; все видит, все сознает, — ничего от себя и от других не скрывает, — ни даже этой хитрости сумасшедшего:

Коль хочешь, друг, чтоб я тебе помог,Скажи мне, кто ты…

Но как же не узнает он, чьи глаза глянули на него сквозь наплаканную ледяную глыбу слез, чей голос молит его: «открой мне очи!», как в нем не узнает он себя самого? Или узнает и, еще больше обезумев от страха, еще лютее ожесточает сердце свое против лютой жалости? Но как бы ни ожесточал его, — не ожесточить до конца. Эти мгновенные припадки безумия проходят так же внезапно, как наступают, и снова вся душа его истаивает от жалости, как воск — от огня.

Перейти на страницу: