Оглядев еще раз местность, Дормидон повернулся к Фросе и, увидев, что она пришла в сознание, радостно замычал, показывая на тайгу. Затем взял Фросю на руки и осторожно стал спускаться вниз. Обхватив шею Дормидона, девушка доверчиво припала к его плечу. Вот и избушка смолокуров. Хозяева еще с осени оставили ее и ушли в деревню. Согнувшись, Дормидон прошел через дверь и, опустив бережно Фросю на нары, покрытые соломой, нашарил на потемневшей от дыма полочке огниво и высек огонь. В камельке, сложенном из диких камней, жарко горели сухие дрова, припасенные с лета заботливыми смолокурами.

В избе стало тепло. В маленькое оконце, затянутое бычьим пузырем, проникал бледный свет, освещая неподвижно лежавшую девушку и фигуру Дормидона, сидевшего в задумчивости у огня. Тяжело вздохнув, глухонемой подошел к Фросе и, посмотрев на ее пылающее лицо, сокрушенно покачал головой. Девушка заболела. Дормидон это понял, глядя на ее запекшиеся губы. Из груди глухонемого вырвалось горестное мычание. Выйдя из избы, он прикрыл плотно дверь и поспешно зашагал по лесу. Через час он был в деревушке и, постучав в окно крайней избушки, вошел в нее. Истово перекрестился на образа и отвесил низкий поклон суровой на вид старухе, перебиравшей на столе какие-то травы. Женщина показала гостю на лавку. Завязался оживленный мимический разговор. Дормидон и хозяйка были старые знакомые и легко понимали друг друга. Глухонемой вернулся к Фросе на лошади, запряженной в сани, не забыв прихватить с собой тулуп. Укутав больную потеплее, Дормидон погнал коня обратно в деревню. С помощью Панкратьевны, так звали знахарку, внес девушку в избу.

Фрося две недели была в горячке. Порой приходила в сознание и подолгу лежала неподвижно, устремив глаза в потолок. Переводила взгляд на стены, увешанные травами, на понуро сидевшего возле кровати глухонемого и снова впадала в беспамятство.

Наконец Фрося начала выздоравливать. Дормидон повеселел. Мычал что-то радостно старухе, показывая на сидевшую у окна девушку. Затем на лице глухонемого промелькнула тень озабоченности, и он, быстро жестикулируя, спросил о чем-то хозяйку.

— Дормидон спрашивает, кто ты, откуда и как попала в монастырь, — перевела Панкратьевна Фросе.

Девушка подробно рассказала обо всем. Глухонемой следил за ее лицом и, увидев, что она плачет, вскочил на ноги. Подвижные пальцы его рук замелькали под самым носом хозяйки, дополняя свою жестикуляцию мычанием, он упрашивал о чем-то старуху. Та отрицательно покачала головой.

— Дормидон просит меня, чтобы я отпустила тебя с ним к твоим родителям. Но ты еще слаба. Поправишься — поезжай тогда с богом.

— Кому он грозит? — спросила девушка, глядя с удивлением на глухонемого, который размахивал увесистым кулаком.

— Монастырю и матери Евлампии. Еще какой-то женщине, которая была там, — следя внимательно за жестами глухонемого, говорила Панкратьевна.

— Какой женщине? — в изумлении спросила Фрося.

Старуха перевела вопрос Дормидону и, проследив за движениями его рук, сказала:

— Осенью приезжала к Амвросию одна богатая богомолка, уговорила наставника направить старца Игнатия к твоему отцу с тем, чтобы он отвез тебя в Уреньгинский скит.

— Но как он узнал об этом?

Панкратьевна знаками спросила Дормидона.

Тот ответил:

— Узнал от Игнатия, когда тот вернулся из Рудничного.

— Осенью… женщина, — машинально повторяла Фрося.

Через несколько дней, когда Фрося поправилась, Дормидон выехал с ней в Рудничное. Девушка побродила по пустым комнатам своего дома и, переночевав у соседей, на утро отправилась в Юрюзань, где жила ее двоюродная сестра. Там и встретилась с родителями.

ГЛАВА 28

Даниил вернулся в отряд Кузнецова. Иван Степанович встретил его сурово.

— Не девок надо искать в такую пору, а бить супостатов. Что надумал?

— Поеду в Бреды.

— То-то, — помолчав, Кузнецов продолжал. — Одному дивлюсь. Подневольный ты человек, а служить крестьянскому царю большой охоты не выказываешь.

— У меня своя думка про царей, — хмуро ответил Кайгородов. — Все они одним миром мазаны.

Иван Степанович насторожился:

— Придержи, парень, язык, а то как бы не вырвали.

— А-а, мне все равно, — махнул Даниил рукой, — и так на божий свет глядеть тошно.

— Почто?

— Неправда да кривда гуляют по земле русской и нет от них спасения.

— Ишь ты, — усмехнулся в бороду Кузнецов. — А ты возьми саблю острую да отруби им головы.

— Придет время и без нас отрубят, — уверенно произнес Даниил.

— Ты что, от Иоанна Златоуста вычитал или из Апокалипсиса? — Иван Степанович нетерпеливо подвинул свой табурет к собеседнику.

— Нет, об этом писал ученый муж итальянец Кампанелла Томазо и полвека тому назад Мюнцер, немецкий священник, поднявший крестьян и городскую бедноту против князей. Оба они стояли за власть простого народа.

— Должно, умные были головы. Только вот что я тебе советую: всю эту блажь из своей головы вытряхни, не для нас она писана, — произнес сердито атаман.

— Почему? — невольно вырвалось у Даниила.