Мужа Миндовской в декабре 1945-го демобилизовали. Лев Михайлович Тарасов казался человеком тихим, но очень впечатлительным, болезненность подчеркивали сгорбленные плечи. Из армии, где, как и Андреев, служил в госпитале, Тарасов вернулся с нервным расстройством, мучился депрессиями. Волнуясь, молчал, курил, аккуратно держа двумя пальцами всегдашнюю «беломорину». Но внутренне сосредоточенный и твердый, верующий, производил впечатление значительное. «Кремень», говорили его знавшие. Тарасов был искусствоведом, писал стихи. Работал в издательстве «Искусство». Его независимость нравилась Андрееву. Еще с фронта он в одном из писем Валентине писал о Тарасове: «Я чувствую в нем близкого человека, никогда его не видав, – как это ни странно»³⁹⁶. Познакомившись, они подружились. Дружба стала семейной.

Поздравляя Тарасовых с Рождеством, Андреев спрашивал: «Удобно ли Вам, если мы нагрянем вечером 10 января? Если удобно – позвоните. В случае, если звонка не будет, мы будем считать, что эта комбинация, как принято выражаться, Вас “устраивает”.

Сейчас крутимся, сбиваясь с ног, с диспансером, ВТЭКом, обменом паспорта и т. п.»³⁹⁷.

Начавшийся год легкой жизни не сулил. Москва жила трудно и скудно, по карточкам. Поэтому объявленное 26 февраля понижение цен в «коммерческой торговле» – подешевели хлеб, макароны, крупы, даже папиросы на 50 процентов – сулило облегчение. Но постоянной работы у них не было. «А зарабатывать на жизнь было надо, – повествует Андреева. – И вот друг Даниила Витя Василенко договорился со своим знакомым, работавшим в Третьяковке… Фамилия сотрудника Третьяковки была Житков. Мы ужасно нуждались в деньгах. Поэтому, когда я пришла в Третьяковку и Житков меня спросил: “Что вы могли бы сделать?”, я ответила: “Да все, что угодно”.

Я имела в виду, что буду копировать что угодно, лишь бы работать. А он воспринял мои слова совершенно иначе, рассмеялся и сказал:

– Мне ваша самоуверенность мила. Хорошо. Делайте “У дверей Тамерлана” Верещагина.

О Боже! Дверь, изображенную Верещагиным, я думаю, все помнят и могут мне посочувствовать, но никто даже не подозревает, как трудно было копировать штаны двух стражей, широкие, сафьяновые, узорчатые»³⁹⁸. После Верещагина писать копию юоновского «Марта» было отдохновением.

Увидевшая его той зимой (12 февраля) баба Вава писала в дневнике: «Был сегодня Даниил. Последние три года видимся не больше двух раз в году. Но внутренняя связь, надорвавшаяся было года полтора тому назад, восстановилась в прежней, с его детских лет, живой силе и правде. Но как постарел он, бедняжка! Изнурение и опустошение – точно по безводным пустыням среди миражей прошел эти годы»³⁹⁹.

Без друзей они не жили. Редко, но забегал Василенко, появлялся, бывая в Москве, ставший главным архитектором Курска Шелякин, бывали Ивановский, Ивашев-Мусатов с женой, Лиза Сон, Ирина Арманд. Заезжали сослуживцы по госпиталю – Амуров, Цаплин. Читались свеженаписанные главы. 6 марта Андреев писал Тарасовым: «Мы очень соскучились. Но все это время болела Алла, да и сейчас мы еще не в состоянии выбраться в такое путешествие, как к Вам. Если Вы – в более подвижном состоянии, то было бы изумительно, если б Вы выбрались к нам»⁴⁰⁰. И они выбирались.

В следующий раз Андреевы поехали в Измайлово после Пасхи, 2 мая, когда зелень стала распускаться. Приезд они назвали «набегом», а день приезда «штурмом». В этот день женился брат Аллы Александровны – Юрий. Его избранница настолько не понравилась матери, Юлии Гавриловне, что свадьбу решили отметить в гостях, у Тарасовых. Все вместе прогулялись в парке, еще только готовившемся к открытию сезона, потом сели за стол, украшенный цветами и пирогом, испеченным хозяйкой.

В «Розе Мира» Андреев не один раз скажет о травмированности войной. В те годы, вспоминала его вдова, «Даниил часто задумывался, а я, естественно, всегда спрашивала: “Ты о чем?” Однажды он очень глубоко задумался, а я свое:

– Ты о чем? О чем, Заинька?

Он сказал:

– Перестань. Перестань, я о фронте»⁴⁰¹.

Фронтовые друзья не часто, обычно проездом, но появлялись в Малом Левшинском. Многие из них, как и сам Андреев, привыкнув на фронте к махорке, продолжали свертывать самокрутки. Фронтовики говорили, что с ней никакие папиросы не идут в сравнение, и «приходили в восторг, когда узнавали, что жена Андреева разрешает курить в доме и спокойно переносит махорку»⁴⁰².

Этой весной он увиделся с Татьяной Усовой. Малахиева-Мирович 20 апреля записала как важное: «Даниил – просил на коленях прощения у Тани за грубую форму, с какой отошел от ее жизни 2 года тому назад. Назвал свои письма и все поведение того периода “гнусными”. Это уже равносильно покаянию Никиты в толстовской “Власти тьмы”». И через несколько дней, 25-го: «Радость: письмо Даниила к Тане, прекрасное по искренности и силе покаянного чувства»⁴⁰³.

Он был готов к покаянию. Но Татьяна простить не могла.

7. География