Читаем Даниэль Друскат полностью

«Всего хорошего, фрау Ирена», — сказала она.

В эти последние минуты расставания обе женщины вели себя как сестры, Друскат же, любивший их обеих, чувствовал себя лишним. Казалось, они объединились каким-то непостижимым образом. Ничего лицемерного не было в том, что Розмари наклонилась, обняла и поцеловала свою хозяйку.

«Вы тоже добьетесь своего, фрау Ирена», — сказала она.

И тут произошло то, что Друскат позднее называл маленьким чудом. Ирена не выпускала рук Розмари.

«Хочешь помочь мне? — спросила она. Девушка кивнула головой. — Помоги мне», — прошептала Ирена.

Держась за руки девушки, она медленно, очень медленно встала на ноги. Неуверенно постояв, она оперлась на руку Розмари и, нетвердо ступая, проводила девушку до двери. Розмари ушла, а она все еще стояла, прислонившись к косяку.

Друскат собирался выйти следом за девушкой, однако пережитое в эти минуты заставило его забыть о своем намерении. С вытянутыми руками он направился к Ирене, как к лунатику, которого нельзя пугать, так как при малейшем окрике он может упасть с крыши и разбиться. Но Ирена не грохнулась на пол, как он ожидал, она взглянула на него с улыбкой и произнесла:

«Значит, я тебе нужна».

С этой ночи она снова стала ходить.

Ирену ничуть не удивило, когда Даниэль сообщил о переезде в Альтенштайн. Она покидала Хорбек с легким сердцем — ей хотелось начать жизнь сначала.

Подготовкой к переезду руководила Анна Прайбиш. К неудовольствию крестьян, ее заведение целыми днями стояло на замке. На дверях, правда, висела обычная в таких случаях табличка, что с такого-то и по такое-то напитки отпускаться не будут, однако на ней не было подписи бургомистра и официальной печати. Анна действовала по своему усмотрению, и никто не решался пожаловаться на трактирщицу из опасения получить отказ от дома. К тому же Прайбиш была уверена в благожелательном отношении крестьянок: они вряд ли будут возражать, если их мужья на некоторое время лишатся алкоголя.

За день до переезда Друскат передал Штефану свои полномочия председателя кооператива «Светлое будущее». Он в последний раз сидел за своим письменным столом в конторе, выдвигал ящики, показывал Штефану бумаги, списки, бланки, объяснял, как ими пользоваться. Потом снова закрыл стол и сказал, что бухгалтер Вильман, впрочем, в курсе всех дел. Вильман был прекрасный специалист, в свое время после конфликта с администрацией он уволился с завода в Веране и теперь каждый день ездил на велосипеде или автобусом в Хорбек — не хотел терять удобную городскую квартиру. Штефан должен, мол, держаться за Вильмана.

«Я его выгоню», — заявил Штефан.

Друскат в недоумении посмотрел на него.

«Бухгалтер должен жить в деревне, — пояснил Штефан, — или он поселится здесь, или я его выгоню».

Друскат спокойно возразил, что последнее слово здесь за правлением. На это Штефан заметил, что правление придется переизбрать, ситуация в кооперативе, мол, изменилась по сравнению с тем, что было две недели назад.

Друскат обратил внимание своего преемника на тот факт, что в кооперативе имеется партгруппа, к ее решениям следовало бы прислушиваться. В его дела, заявил Штефан, он не позволит вмешиваться никому.

Друскат чуть было не вспылил, но промолчал, он был бессилен, и ему приходилось сдерживаться, к этому вынуждали обстоятельства, — пусть с этим выскочкой разберутся товарищи. Теперь Друскату хотелось только уехать из Хорбека.

Он выдвинул верхний ящик письменного стола и вынул оттуда несколько личных вещей: кисет с трубкой, авторучку, фотографию Ирены с дочкой. Потом, задвинув и этот ящик, почувствовал, что подвел последнюю черту.

Смешно, когда человек задвигает ящик, отодвигает стул, встает из-за стола и делает это в данном помещении в последний раз: вот так обычными движениями и совершенно обыденными жестами заканчивается целый период жизни.

«Прошу!»

Друскат взял со стола свою папку и указал Штефану на стул. Он, мол, освободил место, пусть другой занимает его немедленно. Как ни странно, Штефан отклонил демонстрацию смены власти и предложил:

«Давай выкурим еще по одной».

Друскат отказался: дома предстоит еще собирать вещи, да и говорить больше не о чем.

«А может, и есть о чем, — заметил Штефан. Он стоял, прислонившись к двери и загораживая собой выход. — Я ведь сразу не понял, почему ты согласился с предложением моего тестя. Теперь мне все ясно. — Он постучал пальцем по нагрудному карману. — Документик-то у меня».

Друскат посмотрел на Штефана. Тот стоял, прислонившись к косяку двери, и вид у него был надменный. По-видимому, он считал, что пришел его черед выступать в роли обвинителя. До чего же наглый, самоуверенный и заносчивый человек! Он вел себя так, будто он сам и его родня не имели ни малейшего отношения к тем событиям в Хорбеке, будто они были безгрешны — ортсбауэрнфюрер Крюгер, его покорная дочка и самонадеянный зятек.