Читаем Даниэль Друскат полностью

В этот день на исходе лета у кооперативного амбара усердно трудилась, казалось, вся деревня. Люди, животные и машины, словно волны, перекатывались взад и вперед, вниз и вверх, воздух наполнился разноголосым шумом и всевозможными запахами, то и дело слышалось: «Раз, два, взяли!» К току, покачиваясь и скрипя, подкатывали фуры, высоко груженные возы, лошади упирались в шлеи, пахло конским потом и дизельной гарью, трактора с ревом оттаскивали в прицепах обмолоченное зерно, прицепы под тяжестью зерна переваливались из стороны в сторону, молотилка гудела уже несколько часов подряд. Люди работали под палящим солнцем, спины мужчин лоснились от пота, платья женщин липли к телу, но тем не менее у всех было хорошее настроение. Грузчики, подтаскивая на спинах мешки, кряхтели, весовщики, стараясь перекрыть адский шум, победоносно выкрикивали, сколько намолочено с каждой фуры, и показывали вес на пальцах. Каждый понимал: в этом году повезло — и радовался, что после стольких скудных лет пришла наконец удача. Кое-кто даже рассчитывал на годовую премию. За это можно будет сегодня вечерком выпить, всех мучила страшная жажда, они знали, как ее утолить: трактир славился отменным пивом не меньше, чем властолюбивым характером хозяйки.

В такие часы Друскат чувствовал себя вполне счастливым, ведь он понимал, что люди и сам он, несмотря на все ссоры, несмотря на некоторую неприязнь, разделявшую их, были связаны общим трудом в этом маленьком кооперативе, связаны одними ощущениями, вот хотя бы как сейчас. Полдник!

Друскат послал ребятишек в трактир, они вернулись оттуда с полными кувшинами. Тем временем мужчины развалились в тени у стены амбара, женщины принялись передавать из рук в руки корзинки с хлебом и салом. В ту пору с мясом и копченостями было еще туговато, но сала в кладовках имелось достаточно. Солнце жарило, духота становилась невыносимой, но долго отдыхать не пришлось: на горизонте вздыбились свинцово-серые тучи и всем хотелось управиться до грозы. Вскоре выяснилось, что, спешили они зря, слабые раскаты прошли стороной, зато они выиграли время и теперь подгоняли друг друга уже в шутку: «На усталость не сваливать! — громогласный хохот. — Давай, давай!»

В этот летний день работа, как говорится, спорилась, никто не бездельничал, как бывало, из-за оборвавшегося приводного ремня, машина не остановилась ни разу, она была им покорна, и люди, приноровившись друг к другу, работали слаженно. Видимо, это зависело от девушки, которая стояла наверху у молотилки. Друскат вонзал в воз вилы, нанизывал снопы и высоко подбрасывал их Розмари, раз-два, раз-два. Та разрезала перевясло и совала сноп в пасть машины, раз-два, раз-два. Молотилка захватывала колосья, рокотала, и зерна барабанили по ящику. Девушка работала без устали, ни разу не выбилась из ритма, раз-два, раз-два. Она задавала темп работы несколько часов подряд и веселила Друската и остальных своими командами: «А ну, живее поворачивайся, подавай снопы, гони следующую!»

Ее лицо покрывал серый слой пыли, оно напоминало смеющуюся маску клоуна. Девка и впрямь еще умудрялась смеяться, иногда она даже запевала песню под мерный стук машины, пытаясь перекричать весь этот шум.

Друскат был счастлив, ему нравилось работать в паре с девушкой, и он не забудет, что произошло, когда наконец работа была закончена. Розмари вдруг почувствовала смертельную усталость, он помог ей спуститься и под маской из пыли узнал лишь ее глаза:

«Ну, купанье мы заслужили», — смеясь, сказал он.

Все грязные, они заявились к Ирене на кухню. Фройляйн Ида уже накрывала к ужину, она всплеснула руками, нет, в таком виде ни один человек не должен садиться за стол, заявила она решительно и тут же, не переводя дыхания, с такой же решительностью стала утверждать, что уксус не годится для салата из помидоров. Ирена смеялась от всей души и крикнула им вдогонку, чтобы не забыли захватить с собой мыло.

Даниэль и Розмари вывели из сарая велосипеды и не спеша направились к озеру. Вскоре они увидели его перед собой, оно было совершенно спокойно, в недвижной воде черной тенью отражались деревья на противоположном берегу, над ними — подернутое дымкой голубое небо.

В этот вечер не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка, не слышалось ни малейшего шелеста листвы, ни одна пташка уже не пела, только кузнечики стрекотали, и это стрекотанье было единственным звуком в летней тиши.

Пригнувшись за куст, Даниэль быстро разделся и хотел уже идти в воду, но тут он увидел, что девушка опередила его, — совершенно голая, она стояла в воде. Боже мой, до чего же она была хороша! Выпятив нижнюю губу, Даниэль обозрел себя сверху донизу и после некоторых колебаний решил снять застиранные синие трусы.

Тем временем девушка самозабвенно брызгалась и плескалась на мелководье, потом нырнула, отфыркнулась и поплыла. За ней поплыл и он, размеренно и старательно, словно сдавал экзамен учителю плавания. Наверное, ему было не по себе от наготы, и он пытался скрыть свою неловкость.