Читаем Дань псам. Том 2 полностью

– В самом деле? Я вижу, что не все в тебе изменилось – ты, как и прежде, наивен.

Он пожал плечами.

– Тебе видней. Так что же дальше, Ваза?

От его неожиданного и, похоже, безо всяких усилий согласия у нее перехватило дыхание. Ему все равно. Все безразлично. Что я чувствую, каким его вижу.

– Мне нужно подумать, – сказала она, чувствуя, что теряет почву под ногами.

Он кивнул, словно этого и ожидал.

– Завтра вечером, – сказала она, – мы встретимся снова.

– Тогда и поговорим? – спросил он, чуть ухмыльнувшись.

– И это тоже.

– Ладно, Ваза.

Некоторые мысли, страшащие своей степенью самопознания, умеют прятаться глубоко среди прочих, невидимо плывя собственными маршрутами и постепенно набирая силу – без сопротивления, укрытые от того, чтобы их с ужасом осознать. Конечно, почувствовать их можно, но это не то же самое, что прорваться сквозь маскировку, вытащить их голенькими на яркий свет и увидеть, как они рассыпаются в труху. Сознание умеет играть в наперстки, забавляясь собственной ловкостью рук – сказать по правде, обычно именно так и живешь, от мгновения к мгновению, торопливо чередуя отрицание и самоуважение, подмигивая себе в зеркало, пока твои внутренние декларации и заявления громыхают фальшивой силой воли и убедительными позами.

Нет ли здесь повода для беспокойства?

Ваза Видикас, хоть и спешившая домой, все же старалась двигаться окружным путем, и шепот паранойи чуть колыхал поверхность ее мыслей.

Она думала о Резчике, о человеке, который когда-то был Крокусом. Думала о том, что означает его новое имя и обнаруженный ею новый человек. А еще она думала (там, в глубине) о том, что с ним теперь делать.

Горлас рано или поздно все узнает. И выскажет ей – или же не выскажет. Она может обнаружить, что ему все известно, лишь явившись однажды во флигель и найдя там на кровати холодный израненный труп Резчика.

Она видела, что угодила в ловушку – в такую, которую свободный человек наподобие Резчика даже не способен осознать. А еще она понимала, что выходов оттуда не слишком много, каждый прочно связан с жертвами, потерями, уходами, а некоторые попросту… отвратительны. Да, иного слова не подберешь.

Отвратительны. Она заново попробовала слово на вкус, там, в сознании. Подумала, сможет ли она вообще жить с подобным камнем на совести. Но разве я должна? Что мне такого придется сделать, чтобы думать о себе подобным образом?

Сколько жизней я готова уничтожить, чтобы обрести свободу?

Отвратительным был даже сам вопрос, тот стебель, на котором распускался благословенный цветок свободы, – взять его в руку означало быть исколотой бесчисленными шипами.

Однако она крепко его держала, терпела боль, чувствовала, как липкая кровь переполняет раны, струится по стеблю. Сжимала его изо всех сил, чтобы почувствовать, попробовать на вкус, знать, что ей предстоит… если… если я решусь.

Можно подождать, пока что-то сделает Горлас. Или же нанести удар первой.

Труп на кровати. Растоптанная роза на полу.

Резчик – не Крокус, она это ясно видела, о да. Резчик… опасен. Она вспомнила шрамы, следы от ножевых ударов, даже, быть может, от меча. И другие, вероятно, отверстия от выпущенных из лука или арбалета стрел. Он сражался, и он убивал – в этом она не сомневалась.

Уже не прежний мальчик. Но нынешний мужчина, можно ли его… использовать? Послушается ли он, не моргнув глазом, если она попросит?

И попросит ли она? Как скоро? Завтра?

Обнаружив в себе подобные мысли, нельзя не отшатнуться в ужасе, только мысли эти были глубинными, никогда не всплывали на поверхность. Свободно плавали в самой толще, извивались там, словно никак не связанные с действительностью. Они ведь не были связаны, правда? С действительностью?

Увы, были.

Нет ли здесь повода для беспокойства?

Баратол Мехар с величайшим удовлетворением обрушил свой немаленький кулак на физиономию пришельца, так что тот вылетел наружу сквозь двери кузни. Он вышел следом, потряхивая рукой, которую от удара пронзило болью.

– Я с радостью заплачу Гильдии годовой взнос, сударь, – сказал он, – как только Гильдия примет меня в свои члены. Что же касается требований оплаты, сопряженных с отрицанием моего права вести собственное дело, считайте, что первый платеж вы уже получили.

Вытаращивший на него глаза агент Гильдии – нос разбит, лицо окровавлено и уже начинает опухать, скрадывая черты, – слабо кивнул.

– Через недельку можете заглянуть за следующим взносом, – добавил Баратол, – и не стесняйтесь прихватить с собой десяток-другой коллег – сдается мне, что щедрость моя к тому времени лишь увеличится.