– Возможно, – задумался Квелл, – но я не узнаю ничего в твоем рисунке и из-за этого нервничаю.

Картограф обошел рисунок и ткнул сморщенным пальцем в дальний конец карты.

– Видишь эту прямую глубокую бороздку? Все остальные тропы вливаются в эту, в ту, которая нам нужна. Лучшие карты показывают правильное направление. Лучшие карты – те, которые ведут к цели.

Рекканто Илк озадаченно почесал затылок.

– Так для этого и нужны карты – про что он лопочет?

– Не все карты, – поправил его Картограф, тряхнув головой (и Наперсточек решила, что нет ничего печальнее трясущего головой мертвеца). – Объективное представление – лишь одна из форм в искусстве картографии, и даже не самая полезная.

– Как скажешь, – сказал мастер Квелл. – И все же я сомневаюсь.

– У тебя нет особого выбора, волшебник. Фургон поврежден. Матримониальный спор выплеснулся за пределы городка и скоро охватит весь остров пожаром сомнительных версий: кто что сказал.

– А он уже лучше соображает, чем раньше, – заметила Фейнт.

– Это точно, – согласился Рекканто.

– Да, я все больше прихожу в себя, – сказал Картограф, снова одарив окружающих отвратительной улыбкой.

Всех передернуло.

– А отчего же, – спросил Квелл, – ты прежде не демонстрировал таких талантов?

Труп выпрямился.

– Я проявил множество талантов в этом путешествии – каждый раз самых нужных в тот момент. Про кокосы забыл?

Фейнт закатила глаза и сказала:

– Ну как можно забыть про кокосы?

– Кроме того, – продолжил Картограф, – как незваный гость, я чувствую настоятельную потребность принести пользу в предприятии. – Потрепанной рукой он ткнул в каракули на дороге. – Вложи сюда силу, мастер Квелл, и мы найдем свой путь.

– И где-то сможем остановиться на время?

Картограф пожал плечами.

– Я не способен предвидеть, что нас ожидает, только в целом понимаю, что особых опасностей нет.

Квелл выглядел так, словно ему опять нужно в кусты. Однако он снова повернулся к фургону.

– Все на борт. Наперсточек, ты со мной внутри, как обычно. И ты тоже, Маппо. – Он помолчал. – Остальные, готовьтесь.

– К чему? – спросил Остряк.

– Ко всему, разумеется.

Рекканто, все еще гордый своим выпадом с колен, похлопал ладонью по обширной спине воина.

– Не журись, дружище, со временем привыкнешь ко всему этому. Если, – добавил он, – оно раньше тебя не убьет.

Картограф поднял веревку.

– Сделайте одолжение, кто-нибудь: привяжите меня к колесу.

Ночь окутывает Заселенную равнину. Звезды на огромном небосводе бледные и расплывчатые, словно они не желают сверкать посреди странно тяжелой тьмы. Даже койоты не кричат в эту ночь. Волки разбегаются, полуслепые, в непонятном ужасе, и некоторые будут бежать, пока сердце не разорвется.

К югу от западного отрога Гадробийских холмов одинокий человек в кольчуге останавливается: он увидел наконец голубое свечение – неугомонное сердце великого, легендарного города.

Даруджистан.

За три лиги к западу от него еще три странника глядели на то же свечение, и в глазах одного – невидимо для спутников – сверкают такой ужас и такая боль, которых не вынесла бы душа послабее. Рука в перчатке то и дело тянется к обтянутой кожей рукояти меча.

Он повторяет себе, что отмщение приносит покой, но и сам этому не очень-то верит. За ждущим его городом – будущее, громадное ничто, пустота, которую, как он уверен, он никогда не увидит и уж точно в нее не попадет.

И все же, при всей бурлящей силе воли этих путников, не они – причина густой, осязаемой ночной тишины.

Меньше чем в лиге к северу от этих трех путников, на гребне холма, семь Гончих выстроились в ряд, не сводя зловещих глаз с сияния города.

Эти звери могут ощутить биение сердца кролика в полулиге от себя, так что они ясно слышат, как звенит двенадцатый колокол, провозглашая полночь в городе Даруджистане.

И семь Гончих, как одна, задирают тяжелые головы и начинают выть.

Звезды над головой рассыпались сверкающими искрами. Верховный король замирает на полушаге, и древняя, гордая кровь внезапно стынет в его жилах. Впервые за все путешествие Каллор чует страх.

Погром, задрав длинную морду, шарахается в сторону. Самар Дэв, чтобы не рухнуть с коня, отчаянно вцепляется в Карсу и чувствует, как внезапно напряглись все мышцы громадного воина.

Впереди Путник останавливается, сгорбившись, как будто близкий вой бьет его в спину. Затем встряхивается и идет дальше.

Похожий на жабу демон на карнизе ворот, выходящих на южную равнину, задирает голову, навострив ушки.

Вой постепенно затихает, и демон успокаивается.

Хотя теперь, наконец, может слышать поднимающийся от самой земли далекий топот тяжелых лап, пронзающий дрожью кости.

Все ближе, все ближе.

В городе за Чиллбайсом ясно звенел двенадцатый колокол. Очередной сезон большого фестиваля почти закончен. Еще один день посвящен Геддероне. Еще одна ночь в завершение бессмысленного празднества.

Танцуй, танцуй.

Ведь каждому известно: все, что ты видишь сейчас, продлится… э… вечно!

Глава двадцать первая