Это не мой путь, любимый.

Он скачет дальше.

Я подарю тебе мое дыхание, мой милый. Возьми.

Держи мое, как я держу твое. Поверни назад.

Резчик снова трясет головой.

– Ты оставила меня.

Нет, я дала тебе выбор. И выбор остается. Любимый, у тебя осталось место, куда ты можешь вернуться, когда будешь готов. Найди меня. Разыщи меня.

– Сначала это.

Возьми мое дыхание. Но не туда, не туда.

– Слишком поздно, Апсал'ара. Всегда слишком поздно.

Душа не знает большей муки, чем вдох, начавшийся с любви, а кончившийся горем. Но есть и другие страдания, их много. Они появляются по своей воле, и жить среди них значит не понимать ничего.

Кроме, пожалуй, одного. В любви горе – это обещание. Это верно, как Худов кивок. Будет много садов, но этот последний очень тих. Он не для любовников. Не для мечтателей. А только для одной фигуры, которая стоит, одинокая, во тьме.

И делает один только вдох.

Глава двадцатая

Каменные лица, и никто не смотрит на Нимандра. Для них его горе – слишком холодное, слишком странное. Он не проявил особого потрясения, ужаса, волнения. Принял известие о ее смерти, как командир выслушивает доклад о гибели солдата; и лишь Араната – в краткий миг прояснения – только кивнула ему с мрачным одобрением.

Лицо Клещика застыло от предательства, когда ошеломленное неверие пропало; и близость, которую он всегда ощущал с Нимандром, теперь внезапно сменилась непреодолимой пропастью. Ненанда уже наполовину вытащил меч из ножен, только никак не мог решить, кто больше заслуживает его удара: Чик или Нимандр. Чик – за то, как пожал плечами, показав им осыпавшийся край утеса, где, видимо, она потеряла опору. А Нимандр – за то, что стоял с сухими глазами и молчал. Десра, расчетливая, эгоистичная Десра, заплакала первой.

Клещик заявил, что хочет спуститься в пропасть; это был всего лишь сентиментальный жест, который он почерпнул, живя у людей, – желание увидеть труп, возможно, даже похоронить тело Кэдевисс под камнями – и его предложение было встречено молчанием. Тисте анди не испытывают уважения к трупам. Ведь не будет возврата к Матери Тьме. Душа улетела в бесконечные одинокие блуждания.

Вскоре они двинулись в путь; Чик шел первым по грубой тропе. По бокам пиков скользили облака, как будто горы сбрасывали белые мантии, и вскоре легкие наполнились холодным и сырым воздухом, тучи поглотили мир.

Оскальзываясь на гладких ледяных камнях, Нимандр брел следом за Чиком – хотя того уже и не было видно; с тропы деваться было некуда. Нимандр спиной чувствовал нарастающее слой за слоем осуждение от Десры, от Ненанды и хуже от всего – от Клещика; казалось, этот груз никогда не растает. Хотелось, чтобы Араната заговорила, шепотом поведала правду всем, но она молчала, как призрак.

Они все в смертельной опасности. Их нужно предупредить, вот только Нимандр представлял последствия. Прольется кровь, и нет уверенности, что кровь именно Чика. Нет, не сейчас, когда Чик может явить гнев бога – или чем он там одержим.

Кэдевисс поделилась с ним своими подозрениями еще в деревне у озера, и то, о чем он и сам думал, превратилось в уверенность. Чик пробудился, но неявно, словно за вуалью. Да, он и прежде демонстрировал презрение к Нимандру и остальным, но теперь все иначе. Что-то глубинное изменилось. В новом презрении читались голод, алчность, словно Чик видел в них только куски мяса, ожидающие, когда потребуются.