Читаем Дань кровью полностью

Те, кого разведчики Топличанина обозвали османами, были на самом деле ратниками Матвея Кантакузина, с которыми он выступил в поход на сербов. Отправившись из Волерона на восток, Кантакузин прошел ущелья под Христополем, опустошив по пути окрестности древнего греческого города Филиппы и соседние сербские земли. Пройдя через Кавалу в обход Серр, Кантакузин намеревался с помощью войска Воихны заключить этот город в кольцо и затем одним ударом, полагаясь при этом, разумеется, и на помощь Углеши, покончить с ним. Однако план этот стал трещать по швам, едва его войско вступило в пределы владений Душановицы. Чуть ли не треть присланных султаном акинджиев, презрев приказы и угрозы со стороны Омера-паши и самого Кантакузина, разбрелась по окрестностям мародерствовать. И поэтому, когда Кантакузину сообщили о приближении сербского войска, он схватился за голову, ибо и та часть войска, что оставалась при нем, была не в состоянии с ходу ввязаться в бой. Нужен был отдых, так как Кантакузин, желая как можно быстрей увести эту своевольную массу подальше от своих владений, почти без остановок три дня гнал войско вперед. Говорят, иногда исход боя зависит от решительности командира. Матвея Кантакузина трудно обвинить в нерешительности (да и войско его по численности превосходило войско Топличанина), но сейчас он растерялся. Уж слишком все нескладно сложилось для него: и этот преждевременный приход османов, и сама эта неуправляемая масса акинджиев, и теперь это сербское войско, невесть откуда взявшееся. Ведь, по расчетам Кантакузина и донесениям Воихны, никакого войска здесь быть не должно. Разве что сам Воихна либо изменник, либо теперь уже пленник Елены.

— Что делать будем? — вопрос стратига Мануила вывел Матвея из задумчивости. — Войско-то у сербов немалое.

— В бой нам вступать нельзя — это гибель, — печальные глаза Кантакузина глянули вдаль, туда, где безудержно мчалась, поднимая тучи пыли, тяжелая конница сербского императора, готовая в любой момент растоптать своими копытами каждого, кто попадется ей на пути.

— Не хочешь ли ты сказать, Матвей-паша, что мы будем отступать? — Омер-паша приблизился к Кантакузину.

— Я исхожу из тех сил, которые находятся под моей рукой в данный момент, уважаемый Омер-паша.

— А разве ты не знаешь, что великий падишах, мой повелитель, использует акинджиев только перед наступлением? Отступать они не умеют.

— Если бы твои воины подождали еще одни сутки, Омер-паша, — повысил голос Кантакузин, — мы бы навязали бой сербам и разбили их. Ты же не послушал моего приказа и распустил их, и я вынужден буду пожаловаться на тебя зятю моему, султану Орхану, — слово «зять» Кантакузин выделил особо, но это, казалось, не слишком подействовало на санджакбега. Вероятно, он не очень-то верил в подобную жалобу. Во всяком случае, в ответ на это Омер-паша высокомерно заявил:

— Мой великий падишах, да продлит Аллах его жизнь, прислал меня сюда не для того, чтобы я слушал твои приказы, а чтобы мои воины взяли причитающуюся им дань в сербских селах.

— Не о том речь ведешь, Омер-паша, — еле удерживая на месте разнервничавшегося коня, прервал османа стратиг Мануил. — Время очень дорого. Погляди вперед!

— Да я один разобью этих грязных гяуров[11], — взвизгнул Омер-паша и, подняв коня на дыбы, понесся к своим акинджиям.

— Назад! — закричал Кантакузин, понимавший, что сейчас произойдет. — Не смей ввязываться в бой.

Но его окрик разбился о крупы низкорослых турецких коней, беспорядочно помчавшихся вслед за своим вожаком на стройные ряды сербского войска, приблизившегося уже на расстояние полета стрелы. Дико подвывая, турки все ускоряли темп. И вдруг словно паралич на мгновение поразил всю эту огромную массу: Омер-паша, пронзенный одновременно двумя стрелами, грохнулся наземь, угодив при этом еще и под копыта чужого коня. Еще секунда, и акинджии бросятся врассыпную, как стадо джейранов, потерявшее вожака. Спасла на сей рез мгновенная реакция Кантакузина — он бросил на помощь акинджиям сотню греков во главе со стратигом Мануилом. И Мануил увлек турок за собой. Кантакузин же получил возможность маневрировать оставшимися у него войсками. Завязалась битва. Поначалу Кантакузину удалось уломать фортуну, однако силы были далеко не равными: акинджии наполовину были разбиты, а другая половина позорно бежала. И только мужество греческих ратников сбило наступательный порыв сербов, которые, несмотря на это, через несколько часов входили в Серры гордыми победителями. Кантакузин, собрав оставшиеся силы, приказал отступить для ночлега на реке Панак, несшей свои воды на середине пути между Серрами и Филиппами. Он приказал разбить здесь лагерь с тем, чтобы на рассвете, когда вернутся ушедшие на разбой акинджии, тронуться в обратный путь.