Читаем Дама с рубинами полностью

— Я никогда не позволила бы себе подобных выражений; преимущество высокого происхождения украшает и примиряет; впрочем, тут, как я уже сказала, громадная разница; герцог не был связан никаким обещанием; он был совершенно свободен и имел полное право вступить во второй брак. — С этими словами она снова откинулась на спинку кресла, изящным движением поправила кружево своей наколки, сложила руки на коленях и устремила на них глубокомысленный взгляд. — Ты вообще не можешь разрешать подобные дилеммы, дорогой Балдуин; Фанни была твоей первой и единственной любовью, и мы с радостью выдали за тебя нашу дочь. Когда ты был помолвлен с ней, то твои родители проливали слезы радости и называли тебя своей гордостью, потому что ты направил склонность своего сердца вверх, а не вниз, куда часто влекут злополучные заблуждения юности, — старушка прервала себя глубоким вздохом и устремила озабоченный взор вдаль. — Видит Бог, какой заботливой и добросовестной матерью я постоянно была, — наверно не меньше, чем твои родители, и должно же как раз случиться со мной, что мой сын впал в такое заблуждение! Герберт в последнее время доставляет мне невыразимое огорчение.

— Как? Ваш примерный сын, мамаша! — воскликнул Лампрехт.

Во время длинной речи тещи он, опустив голову, ходил по комнате, машинально наступал на рассеянные по ковру букеты роз; теперь он остановился у противоположной стены комнаты и насмешливо-вопросительно посмотрел через плечо.

— Гм… — кашлянула советница, довольно воинственно выпрямляя свою маленькую фигурку, — он еще остается им во многих отношениях, он наметил себе великую цель…

— Да, да, я только что как раз говорил об этом внизу, во дворе. Он когда-нибудь будет подниматься и подниматься, и поднимется выше всех.

— Ты порицаешь это?

— Нет, помилуй Бог, поскольку у него есть данные для этого. Но как много людей изменяет своим настоящим взглядам, льстит и лебезит перед власть имущими до тех пор, пока они из низких подлиз с посредственными головами не становятся влиятельными людьми!

— Ты форменным образом клеймишь верную преданность и самопожертвование! — рассердилась старая дама. — Но я спрашиваю тебя, хватило ли бы у тебя дерзновенной смелости выступить против направления, данного чему-нибудь свыше? Я прекрасно знаю, что ты охотнее всякого другого следуешь приглашению, исходящему из высших кругов, и не могу припомнить, чтобы когда-нибудь слышала из твоих уст какое-либо возражение против господствующих там мнений.

Лампрехт ничего не возразил на это колкое и, вероятно, вполне обоснованное замечание и только спросил:

— Какой же упрек вы делаете Герберту?

— Недостойный роман, — с горечью произнесла старушка. — Если бы это не было слишком вульгарным выражением, то я послала бы эту Бланку ко всем чертям. Герберт целыми днями стоит у окон и глазеет на пакгауз. А вчера я нашла на лестнице розовую бумажку, которая, вероятно, вывалилась у этого влюбленного мальчишки из тетрадки… само собой разумеется, что на ней был написан пылкий сонет к Бланке… Я вне себя!

Лампрехт стоял еще на своем месте, спиной к теще, но проделывал какие-то странные движения; он размахивал сжатым кулаком, совсем как перед тем на дворе, как бы угрожая кому-то хлыстом.

— Ба, этот молокосос! — сказал он, когда она, как бы в изнеможении, замолчала, и опустил руку.

Он выпрямился, затем по-военному, однако изящным движением повернулся на каблуке и очутился пред громадным зеркалом, в котором отразилось сильно покрасневшее лицо с презрительной улыбкой на губах.

— Этот молокосос — сын благородных родителей, не забывай этого, — ответила теща, подняв указательный палец.

Лампрехт резко рассмеялся.

— Простите, мамаша, но я при всем желании не могу считать опасным и соблазнительным безусого сына господина советника, несмотря на все благородство его происхождения.

— Об этом предоставь судить женщинам, — ответила советница, видимо уязвленная, — у меня есть полное основание предполагать, что Герберт при своих ночных прогулках под балконом этой Джульетты…

— Как? Он осмеливается? — вспыхнул Лампрехт.

В эту минуту его красивое лицо нельзя было узнать — так сильно обезображивала ярость эти черты.

— Ты говоришь «осмеливается» по отношению к дочери какого-то живописца; в своем ли ты уме, Балдуин? — с глубоким негодованием воскликнула старушка, с почти юношеской живостью вскакивая на свои маленькие ножки.

Однако зять не стал ждать, пока на него выльется поток негодующих речей, который неизбежно должен был последовать: он скрылся в оконной нише и стал так сильно барабанить пальцами по стеклу, что оно зазвенело.

— Скажи мне, ради Бога, Балдуин, — тебе-то что? — воскликнула советница немного смягченным, но все же негодующим тоном, следуя за ним в оконную нишу.

Взгляд на двор, кажется, привел Лампрехта в себя; он перестал барабанить по стеклу и искоса посмотрел на маленькую женщину.