Читаем Дама с рубинами. Совиный дом полностью

– С тех пор как ребенок приехал на свою немецкую родину, он видел только дурное обращение от жителей большого, гордого дома, – проговорила она в сердцах, стиснув зубы и все еще глядя в сторону. – Он недостоин был ступать по драгоценному гравию двора и осквернял своими ручками и книжками во время занятий стол под липами. Его даже не допускали до гроба.

Она не договорила и закрыла лицо руками.

– Болезнь сделала брата мизантропом, не судите его строго, мы все страдаем от его раздражительности, – кротко принялась убеждать ее Маргарита. – Но я знаю, что мой отец любил маленького Макса, так же как любят его все в доме. Он говорил незадолго до смерти, что хочет устроить судьбу мальчика, поэтому я и пришла к вам. Ему было бы, наверное, больно видеть, как этот прелестный ребенок поет у дверей, и я прошу вас запретить это с нынешнего дня вашему внуку и доставить мне радость… – И девушка, покраснев, опустила руку в карман.

– Нет, не надо милостыни! – запальчиво воскликнула госпожа Ленц, схватив молодую девушку за руку. – Не надо милостыни, – повторила она спокойнее, увидев, что Маргарита вытащила пустую руку из кармана. – Я знаю, что вы хотите нам добра. У вас всегда было доброе, благородное сердце. Кому же это знать, как не мне. Вас я не могу ни в чем упрекнуть. Но оставьте и нам гордое сознание, что мы сами отвратили угрожающий нам удар. Посмотрите, – она показала на большую корзину у окна, доверху наполненную пестрым вязаньем и вышивками, – это все оконченная работа. Мы проживем на это какое-то время, а там Бог нам поможет. Клянусь вам всем святым, что Макс больше не будет петь на улице! Он погорюет, конечно, но… что же делать.

Маргарита взяла руку старухи и горячо ее пожала.

– Я понимаю вас и впредь буду осторожнее в своих суждениях, – сказала она с улыбкой. – Вы же позвольте мне принимать участие в судьбе ребенка и дайте возможность не терять его из виду.

– Кто знает, фрейлейн, как вы на это посмотрите через месяц – обстоятельства иногда фантастически меняют взгляды и убеждения, – возразила с каким-то особым выражением госпожа Ленц.

– Могу заложить свою старую голову, что ее взгляды не изменятся! – с чувством воскликнул художник. – Я часто наблюдал за маленькой Гретхен, когда она еще играла во дворе: сколько сестринской любви и самоотверженности было в ней, если она могла постоянно играть роль терпеливой лошадки избалованного болезненного брата, безропотно перенося мучения и даже побои! Мне приходилось видеть и то, как милая малютка бегала в кухню и, несмотря на ворчание Бэрбэ, выпрашивала у нее хлеба с маслом для приходивших во двор нищих детей. Я бы не смог пересказать всего, что видел и в чем выражалась доброта ее сердца. А что потом жизнь в свете ее не испортила, это я, старик, испытал на себе, когда она вернулась в первый раз.

Маргарита встала, вся красная от смущения.

– Я не знала, что был человек, который так снисходительно относился к маленькой буянке, – сказала она, улыбаясь. – Послушали бы вы, что обо мне говорили, когда бранили за мои проступки! Хорошо, что это осталось в стенах главного дома и не смогло изменить вашего доброго отношения ко мне. Но в одном совершенно согласна с вами: я упряма и сила обстоятельств не может изменить меня за такое короткое время.

Девушка подала на прощание старикам руку, они проводили ее до лестницы, и она вышла из пакгауза, раздумывая о том, какая необычная семья жила в этом старом доме. Чем сильнее были удары судьбы, тем теснее смыкались ряды его обитателей.

Взгляд ее невольно устремился на аристократический верхний этаж главного дома: да, там царствовал, конечно, иной дух – дух «приличия и благовоспитанности», как говорила бабушка, «сухого эгоизма, соединенного с унизительным низкопоклонством перед высокопоставленными людьми», как называл его дед, который удалился в деревню, чтобы не жить в той ледяной атмосфере, которой окружила себя его изящная супруга.

Что ж удивительного, если и Герберт… Но нет, и в мыслях она не должна была оскорблять его предубеждением, упреком в бессердечности.

Разве к ней он не был добр? Он писал ей два раза в Берлин под тем предлогом, что назначен ее опекуном, и она ему отвечала. Потом он выехал встретить ее на ближайшую большую станцию, желая облегчить грустное возвращение в опустевший отцовский дом, – разве это не доказательство доброты и деликатности?

Бабушка этого, конечно, не знала, такую предупредительность господина ландрата к «непослушной девчонке» Грете она никогда бы не одобрила, тем более что та ее жестоко обидела, не пожелав сделаться баронессой фон Виллинген.

Старуха написала по этому поводу раздраженные письма своей сестре и внучке. Что думал Герберт о неосуществившейся мечте бабушки, осталось для нее тайной до сих пор. Он не упоминал об этом деликатном обстоятельстве ни в одном из своих писем, и она не решилась написать ему ни слова.