– Я поеду на станцию встретить дядю Теобальда. Он лучше всех нас сумеет смягчить твою скорбь, поэтому я радуюсь его приезду. Но неужели ты решила уехать с ним в Берлин, как мне только что сказал отец?

– Да, я должна уехать! – ответила она поспешно. – Я и сама до сих пор не знала, как мне хорошо жилось, – тихую, безмятежную жизнь принимаешь как должное. А вот теперь меня постигло несчастье, и я не в силах с ним бороться, я потерялась, горе завладело моим существом со страшной силой.

Она невольно подошла к нему ближе, и он увидел скорбь в ее глазах.

– Ужасно постоянно думать все об одном, и нет сил направить мысли на другое, и меня даже сердит, если кто-то вторгается в этот круг и мешает мне. Здесь так и будет продолжаться, поэтому я должна уехать. Дядя даст мне работу, трудную работу – он составляет новый каталог, – она меня вылечит.

– Да и люди там тебе симпатичнее.

– Симпатичнее, чем дедушка и тетя Софи? Нет! – прервала она его, покачав головой. – Я слишком похожа на них и характером, и темпераментом, и никто не сможет нас отделить друг от друга.

– Но они не единственные твои родственники здесь, Маргарита.

Она молчала.

– А те несчастные, о которых ты не говоришь? С ними легко справятся в Берлине. Для этого померанским, мекленбургским или еще там каким-нибудь дворянам не придется даже вынимать рыцарского меча из ножен. – Он не окончил, покраснев под ее недовольным взглядом. – Прости, – прибавил он поспешно. – Я не должен был говорить об этом в эти мрачные часы.

– Да, в часы горя жестоко напоминать о вечно улыбающемся лице, – согласилась она почти запальчиво. – Я только теперь поняла, как можно во время глубокой печали возненавидеть выхоленного, розовощекого, хладнокровного человека. Чувствуешь себя еще более изломанной и несчастной рядом с цветущими и душевно спокойными людьми, каждая черта лица которых ясно выражает: «Мне нет до этого никакого дела». Так сегодня около меня у гроба стояла молодая баронесса – здоровая, гордая и холодная до глубины души. Я почти задыхалась от ее крепких духов, а постоянное шуршание ее длинного шлейфа так меня раздражало, что я готова была оттолкнуть ее от себя.

– Маргарита! – воскликнул Герберт, как-то странно взглянув на нее и схватив за руку, но девушка вырвала ее.

– Не беспокойся, дядя, – сказала она с горечью. – Я достаточно воспитана, чтобы этого не сделать. И когда вернусь, тоже буду учтивой.

– Снова через пять лет, Маргарита? – перебил он, напряженно глядя ей в лицо.

– Нет. Дедушка хочет, чтобы я вернулась скорее. Я приеду в начале декабря.

– Дай мне слово, Маргарита, что это так и будет, – сказал он поспешно, протягивая ей руку.

– Разве тебе не все равно? – спросила она, пожимая плечами и искоса пугливо взглядывая на него своими заплаканными глазами, но в его протянутую руку она все-таки вложила на мгновение кончики своих похолодевших пальцев.

Карета, которая должна была отвезти ландрата на железнодорожный вокзал, давно стояла у крыльца. В большой зале появилась советница и пошла по анфиладе к красной гостиной. Она казалась маленькой, как ребенок, в шерстяном траурном платье, а черный креповый чепчик придавал ее миниатюрному отцветшему лицу вид мумии. Вместе с официальной, торжественной печалью лицо это выражало в настоящую минуту и какое-то недовольное удивление.

– Как, ты здесь, Герберт? – спросила она, остановившись на пороге. – Ты так поспешно простился с высказавшими нам столько участия друзьями, что я могла это извинить только тем, что ты спешишь на вокзал. Но карета давно ждет тебя, а ты стоишь здесь с нашей малюткой, которая едва ли нуждается в твоих утешениях, – я хорошо знаю Грету. Ты опоздаешь, милый сын.

Легкая загадочная улыбка скользнула по губам «милого сына», он, однако, поднял шляпу и молча вышел, а советница взяла внучку под руку, намереваясь ее увести.

– Наверху, в гостиной, так хорошо и тепло и самовар кипит, – говорила старуха, печально понизив голос. – Дядя Теобальд приедет озябший и будет рад выпить чашку горячего чая. Так жаль, что его не было на отпевании – такого стечения знати никогда еще не видел дом Лампрехтов. Конечно, в нем бывали люди и с известными, уважаемыми именами, но высшего дворянства не было никогда. Не великолепный ли это конец земного существования гордого человека? Такому концу должны радоваться ангелы на небесах.

Глава 17

Наступила зима, настоящая тюрингская зима, когда госпожа Голле [7] до тех пор трясет свою перину над горами и долинами, пока все деревенские дома до самых коньков на крышах не потонут в белом серебристом пухе.

Теплый снежный покров, блестящий и гладкий, с мириадами загорающихся в нем на солнце снежинок, лег и на маленький городок Б. у подножия тюрингских гор.