Читаем Дама номер 13 полностью

Еще и еще раз. В том числе возвращая сознание. Возвращая рассудок. Чувствительность клеткам его тела. Которые будут готовы к следующему разрушению.

Что ты чувствуешь, когда тебя бесконечно терзают стихи?

– Поэзия нас обманула, – вновь заговорил Сесар своим беззвучным голосом. – Представь себе детей, которые играют с ракетой, понятия не имея, в чем ее предназначение. К примеру, они говорят: «Какого она яркого цвета!» Ну и начинают строить что-то похожее. Они так и останутся в неведении относительно ее реальной опасности, но им до этого нет никакого дела. Наоборот, они просто в восторге, что играют с такими красивыми штуками. – Пауза. Самолет начал снижаться. – Детей звали, среди прочих, Вергилий, Данте, Шекспир, Мильтон, Гёльдерлин, Китс… А они заметили играющих детей и стали подзуживать их: играйте, дескать, еще… потому что внезапно одна из этих рукотворных штук срабатывала… А ребенок, сделавший ее своими руками, ничего об этом не знал… Да, даже мой дед их заинтересовал, это точно… Оказывались ли стихи власти самыми красивыми, самыми лучшими?.. Нет. Мы каждый раз, сочиняя стихи, играем со смертью. Заигрываем с запредельным ужасом всякий раз, когда говорим… Слова и слова, составленные наудачу… Подумай только, сколько их: слова попугая, ребенка, актера в театре, преступника, его жертвы… Слова, создающие реальность… Звуки, способные разрушать или созидать. Почва звуков, мир звуков, в котором поэзия обладает наибольшей силой… Что бы произошло, если бы ты или я получили способность контролировать этот мир, такой хрупкий мир, Саломон?.. Это почти то же самое, что спросить: что было бы, если бы мы превратились в богов? И это как раз то, что есть они.

Легкий толчок указал на то, что они приземлились. Но голос Сесара, однако, еще на мгновение задержался в воздухе.

– Знаешь что?.. Правы были те, кто полагал, что поэзия – это дар богов…

Встреча должна была состояться через три дня, но он не сказал об этом Сесару. Даже дал ему понять, прощаясь в аэропорту, что, возможно, они больше ими и не заинтересуются. Но догадывался, что Сесар ему не поверил.

Остаток субботы Рульфо провел запершись в своей квартире. После обеда просто улегся на кровать с бутылкой виски в руке, хотя и вставал несколько раз, пошатываясь, чтобы проверить карманы пиджака и удостовериться, что фигурка все еще там. Он никогда с ней не расставался – считал, что она – то единственное, что дает шанс на спасение.

«Они могут получить ее обратно, только если мы сами ее отдадим».

А если этого не сделать? А если он использует ее как разменную монету, потребовав взамен, чтобы эти создания оставили его в покое? Более того, что, если он не пойдет на это свидание?

«Они убьют нас. Но сделают это не быстро».

«Что ты чувствуешь, когда тебя бесконечно терзают стихи?»

А если он поедет к Ракели и они вместе сбегут, забрав с собой имаго? А если он пригрозит им, что уничтожит фигурку? Но сколько времени сможет он выдержать, сопротивляясь таким образом?..

«Они не люди. Ведьмы».

Он снова поднес к губам бутылку. Мир постепенно окрашивался в приятный янтарный цвет.

«Если ты пойдешь на свидание, они убьют тебя».

А если он будет бороться? Если окажет сопротивление? Если встанет у них на пути? Но, бога ради, как, каким образом? Любой стих мог сделать его беззащитным. Почему Лидия Гаретти больше ему не помогает?

Раушен. Его разыскания. То, что он нашел, и стало, возможно, причиной, по которой он был приговорен к немыслимым мукам… Сесар об этом и говорил: единственный шанс, который у них оставался, – это обнаружить то же, что нашел Раушен, но лучше этим воспользоваться. Теперь все зависело от того, сумеет ли его старый профессор найти в файлах австрийца хоть какую-нибудь зацепку.

И с этой надеждой Рульфо закрыл глаза.

Клиника, без всякого сомнения, была частной. По обе стороны стеклянных дверей стояли две небольшие елочки рождественского вида, двери распахнулись, подчиняясь беззвучной команде сенсорного датчика. Войдя, Рульфо оказался в вестибюле. Вместе с ним вошел кто-то еще. Он проследил взглядом и увидел самого себя – отражение в огромном зеркале. И понял, что он голый, совершенно голый, но это его нисколько не удивило. «Это сон», – пояснил он себе.

Он прошел вглубь вестибюля, потом по коридору. И остановился перед дверью в комнату, на которой висела табличка с номером тринадцать. Открыл дверь.