Читаем Дама номер 13 полностью

Все произошло очень быстро. Тело девушки сломало несколько веток, прежде чем рухнуть в кусты, поднимая клубы пыли. И тут же, словно кто-то тащил ее за ноги, она подползла, пока не оказалась рядом с обоими мужчинами, где и осталась лежать на спине, с задранным на грудь свитером, обнажившим живот. Но она была жива. Тяжело дышала и мотала головой. Взгляд ее на долю секунды встретился с взглядом Рульфо, и он успел заметить, что в глазах девушки был не страх, а какая-то тоска, неизбывная печаль, словно она просила прощения за неудачу. Вдруг, с той же молниеносной быстротой, с которой совершалось теперь все, и с неприятным треском, из ее лодыжек и запястий показались тонкие гиалиновые нити, такие тонкие, что их едва можно было разглядеть. Появление их почти не сопровождалось кровотечением. Нити эти ловко изогнулись в воздухе и начали опутывать ее руки и ноги, в то же время обхватывая ближайшие стволы, привязывая и растягивая ее тело в виде креста. Девушка выгнулась дугой и испустила внезапный, непереносимый вопль. Низкое мычание чистой боли. Бальестерос не мог выбросить из головы свое понимание происходившего. «Ее нервы. Это нервы ее рук и ног. Боже мой, она ее связывает ее собственными нервами».

– Ты посмела использовать против нас поэзию… – произнесла с лужайки Сага, и несколько дам эхом присоединились к ней: «Ты посмела… поэзию…» Дама номер двенадцать продолжила – серьезно, невозмутимо: – В усадьбе мы оставили тебе жизнь в кредит. Сейчас же ты нам заплатишь и проценты. Ты нам скажешь, как получила доступ. Заговоришь, даже и без языка…

Девушка корчилась с открытым ртом, охваченная болью, которая лишила ее дара речи и сил, растерзала ее волю. Нервы прорастали сквозь ее плоть, подобно сорнякам. Они показались из живота, выталкивали глаза из орбит, прогрызали зубы, ползли червяками по позвонкам. Бесконечные удары хлыстом, продырявленные гвоздями и осколками ходы, вонзенные шипы, когти и зубы больных от ярости вомбатов.

Бальестерос отреагировал первым. Он не знал, ни что он делает, ни что он видит. Он был врач, но никогда не видел, не подозревал, что это возможно, даже не мог себе вообразить того, что происходило сейчас с девушкой. Он поднялся с такой стремительностью, какой трудно было ожидать от мужчины его комплекции. Его лицо казалось высеченным в мраморе.

Руки его дрожали, когда он поднимал ружье и прицеливался.

– Нет! – кто-то старался удержать его (голос Рульфо, наверное). – Прочь отсюда!.. Беги!..

Но он, естественно, уже давно убежал. Он был уже не здесь, а в своем кабинете или дома перед телевизором, в скромном одиночестве. Тот, кто держал ружье и целился в эту цепь из двенадцати фигур, был не он, а его обезумевший двойник. Ничто из того, что он делал или видел, не имело ничего общего с реальностью.

Свет исчез раньше, чем оглушительный звук, но когда затих и он, Бальестерос смог убедиться в двух вещах: что ему удалось выстрелить сразу из двух стволов одновременно и что дамы продолжали стоять, совершенно невредимые, внимательно разглядывая его.

«Дайте мне время, – подумал он, понимая, что желание его абсурдно и бесполезно. – Только дайте мне время».

Он переломил ружье и достал запасные патроны. «Дайте мне время». Вставил первый патрон. Услышал женский голос и увидел, как та, что занимала четвертое место, – молодая девушка с темными волосами и невинным лицом, чьим символом была змея, укрывшаяся в ложбинке между грудями, – начала с улыбкой на губах что-то говорить.

И в этой улыбке он увидел смерть.

Он не понял, было ли это стихом, не узнал, кто мог быть автором и каков эффект этой строки, но с абсолютной уверенностью ощутил, что все для него закончилось. «Это конец», – успел подумать он за те доли секунды, пока дама декламировала строку. Хотел вспомнить Хулию. Хотел сделать это сознательно, пока еще мог распоряжаться своими мыслями, желаниями, пока при нем была его воля. «Люблю тебя», – успел подумать он. Внезапно жуткая, нестерпимая боль, глубокая и жесткая, как укус ротвейлера, вонзилась в его голову. Он выпустил из рук ружье, пошатнулся, ударился о ствол дерева.

И больше он не смог подумать ни о чем.

Упругие струи крови хлынули из носа, глаз и ушей доктора, как будто его череп взорвался изнутри. Крик его превратился в неразборчивое бульканье, а тело еще раз, потом другой ударилось о ствол. И все затихло. Бальестерос, все еще стоя на ногах, стиснул руками виски, будто хотел проверить, что же в точности произошло с этой тыквой. И тогда еще один, седьмой по счету глоток воздуха свалил его на землю.

Рульфо почувствовал не страх, а глубочайшее сожаление, которое сдавило ему горло и выжало из глаз слезы. Он больше всего на свете желал, чтобы друзья его избежали подобного финала. Это он потерпел неудачу, не они.

И он решил, что не может их предать.