Она быстро продекламировала другой стих и, прежде чем тело Жаклин испустило дух, корчась от нестерпимой боли, заставила гвозди исчезнуть, а раны закрыться. Затем активировала филактерию из Овидия, которая была нанесена на ее левое предплечье, и ни на коже, ни внутри организма не осталось следа от только что перенесенных мучений.

Жаклин вышла из рапсодома как была – из одежды только символ Саги, без улыбки на губах, с широко открытыми глазами. С помощью короткого стиха Неруды стерла в пыль всех посторонних, что в тот момент работали в доме, и всех окружавших ее живых существ. Ни пламени, ни воплей, ни боли. Просто-напросто весь обслуживающий ее персонал, все домашние животные и те мелкие создания, которые летали, бегали или ползали в саду или в доме, превратились в аморфное, мягкое на ощупь вещество серого цвета. После этого она призвала Маду.

– Кто-то меня предает, – сказала она. – Время доверия закончилось.

Продекламировала Шекспира – и Маду лопнула на ее глазах, как спелый фрукт.

Немного успокоившись, принялась думать, что теперь предпринять.

Ракель и посторонние уже не были чем-то банальным. Они становились угрозой, пока что небольшой, но внушающей беспокойство. Необходимо покончить с ними до начала ритуала.

И она созвала сестер.

Субботним вечером Рульфо с девушкой сидели в столовой и ждали, пока Бальестерос сходит в гараж, чтобы отнести в машину то, что было решено взять с собой. На ее лице трудно было увидеть что-либо, кроме красоты, но в глубине глаз Рульфо смог увидеть нечто определенное. И понял, в чем дело. «Теперь она при оружии».

– Ты знаешь, куда нам нужно отправиться?

– Она сказала мне, что я и так это знаю. И я уверена, что смогу показать дорогу, когда мы уже сядем в машину. Собрание созвано вне обычных дней проведения церемоний, так что это не будет усадьба. Думаю, что они не слишком удалятся от того места, где была найдена фигурка: это должно быть в окрестностях Мадрида.

Пауза.

– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовался Рульфо.

– Я попробую сделать это, – прозвучало в ответ.

Не было нужды добавлять что-то еще, они оба это знали. Все слова, кроме тех, что таились у нее во рту, были излишни. Но все же девушка добавила:

– Я знаю, как ты страдаешь. Но ты забудешь в конце концов, как и я…. Забвение – это судьба.

«С точки зрения дамы, возможно, это очень просто», – подумал Рульфо.

Вдруг ему стало ясно, что чрезвычайно трудно находиться поблизости от экватора этого лица и не приблизиться к нему. Он потянулся губами к ее губам. И они целовались, пока не услышали тишину.

Тогда он отодвинулся, взглянул на нее – и не увидел в выражении ее лица никакого чувства, кроме того единственного, постоянного, которое пламенело в глазах их обоих. И понял: то, что их объединяет, – это желание отомстить; как только оно будет удовлетворено, если так будет, они пойдут разными дорогами и никогда больше не увидятся.

– Спасибо, – неожиданно сказала она.

– За что?

– Это ты заставил меня окончательно проснуться. Я была слабой, а теперь я сильная. И этим я обязана тебе.

– Как ты думаешь, нам удастся чего-нибудь добиться?

– Да. – Она попыталась улыбнуться. – Для них это станет неожиданностью. Я постараюсь вывести из игры Сагу. Если мне удастся ее ранить, все остальные ослабеют. И тогда либо они сбегут, либо мы сможем поразить их самыми обычными средствами…

Рульфо показалось, что девушка хочет внушить им несколько бóльшую уверенность в благоприятном исходе, чем та, которую чувствовала она сама. Вернувшийся Бальестерос вмешался в разговор:

– Я готов.

Они переглянулись. Немного помолчали.

– Что ж, попробуем сделать это, – сказал Рульфо.

XIV. Окончательное отторжение

Ночь выдалась светлой и неожиданно холодной. Сидевший за рулем включил отопление. Два его пассажира благодарностью на это не отреагировали: они были погружены в глубокие раздумья. Только изредка девушка негромко давала какие-то указания, связанные с направлением их движения. Заранее описать маршрут она не могла: дорогу она узнавала по мере того, как автомобиль продвигался по городу.

Выехали на шоссе, ведущее в Бургос. Свернули сначала с него, потом на какую-то еще менее заметную дорогу. Добрались до развилки и выбрали одну из двух проселочных дорог. Проехали через пустое поле. Еще через полчаса одинокой езды, едва разбавляемой встречными машинами, девушка показала рукой на какие-то темные силуэты и группы деревьев слева от них, приблизительно на полпути между двумя соседними городками. Они остановились на обочине, неподалеку от знака «Въезд запрещен», вышли из машины, и мужчина с седой головой достал из багажника какие-то вещи.

Вступили в молодой лес – их окружали тонкие стволы деревьев. Ветки чертили морщины по ледяному диску луны, слышно было, как режут воздух остроконечные крылья летучих мышей. Спустя несколько минут им открылась поляна, а вокруг расстилались возделанные поля. Вдалеке, на плоской вершине холма, поблескивали огоньки, возможно хутор.

– Они появятся вон там, – без тени сомнения в голосе объявила девушка. И указала на поляну.