– Чистокровные – жалкие, жаждущие власти люди. Они готовы пойти на всё, лишь бы себя возвысить. Раньше, если в семье чистокровного рождался ребёнок с тёмным цветом волос, тёмными глазами, от такого ребёнка избавлялись. Мы вели себя хуже полукровок и низших. – Гильермо посмотрел на меня и зло проговорил: – Это та история, о которой тебе не расскажут в лицее или в Академии. Но если ты станешь Стервятником, Готье, ты узнаешь больше.

У меня затряслись руки. Неужели всё, что он говорит, правда? Желудок скрутило, и комок подступил к горлу.

– Посмотри вокруг, – Гильермо раскинул руки. – Вся Академия зиждется на чистокровной идеологии, созданной из лжи, лицемерия и ненависти.

Он замолчал и сосредоточил на мне взгляд. «Ну же, Готье, – было написано на его лице. – Тебе ведь интересно».

– Ты сказал, что… – запнулся я, – что октавианцы – расхитители чужой культуры. О чём ты?

– Стань Стервятником, и всё узнаешь.

<p>40</p>

Утром я проснулся от энергичных звуков корнами и вдобавок к этому ритмичных и громогласных ударов барабанов под окнами. Конечно, выступление устроили в сквере у фонтана, но казалось, весь оркестр Академии собрался у моей кровати. Я яростно взвыл в подушку. Накануне заснуть совсем не получалось: слишком много мыслей было в голове после встречи с Гильермо. Через стенку я услышал отчаянный крик Оливера, который, уверен, разбудил тех, до кого не добралась октавианская волынка. Хотя, казалось, такого быть не могло. Вся Академия сейчас содрогалась от этой ужаснейшей музыки.

– Прекратите! Изверги! – Следом послышались смутные, неразборчивые возгласы, скорее всего ругательства, но потонули в звуках волынки.

Как вишенка на торте, Оливер кинул что-то тяжёлое в стену, отчего я испуганно вздрогнул. Что в итоге поспособствовало, – ругань Оливера, его попытки проломить стену или наши общие мольбы, – но оркестр закончил выступление и смиренно затих.

Теперь-то я осознал, как прекрасно было просыпаться дома в своей комнате, под хлопотливое воркование Сильвии, – подумать только, раньше её голос с утра раздражал, но теперь меня охватила щемящая тоска. И как хорошо жилось до всех этих секретов о Бёрко, чистокровных и Октавии. Конечно, была возможность в любой момент отказаться от проживания в полисе, но я посчитал бы бегство постыдной слабостью. Возможно, Скэриэл не зря однажды назвал меня тепличным цветком. Мысли о «родном саде» были под запретом. Да и он не спас бы от мучительных мыслей, свалившихся на мою голову.

Я попросил у Гильермо время на раздумья, но он ответил, что время слишком ценно. Мне дали пару дней, ни больше, ни меньше.

Посвежев после душа, я немного пришёл в норму, и мысли о бегстве и Стервятниках отпустили меня. Теперь волновало совсем другое: как бы скорее заполучить завтрак. Раньше ради этого стоило только спуститься на первый этаж в столовую, а теперь я должен был идти в октониум.

Кто-то деликатно постучался в дверь. Это оказался работник-полукровка. Он аккуратно передал мне в чехле на вешалке выглаженную форму Соларуса, которую днём ранее я поспешно оставил для него на первом этаже. Префект Комини предупреждал, что сегодня надо выглядеть с иголочки, а я вспомнил об этом только под вечер.

– Спасибо, – улыбнулся я. – Ты очень вовремя. Я только подумал о том, что пора одеться.

Это был невысокий парень лет двадцати пяти с короткими каштановыми волосами, одетый в простую серую рубашку с длинными рукавами и прямые тёмно-серые брюки. Вообще он больше напоминал какого-нибудь медбрата в больнице Святого Августа.

– Рад стараться, сэр, – полукровка весь просиял от похвалы.

– Как тебя зовут? – обратился я к нему, повесив форму на дверной крючок.

– Вы можете называть меня плебеем, сэр, – вежливо начал он. – Тут всех полукровок так назы…

– Знаю, но, – перебил я, – мне бы не понравилось, если бы меня все звали только чистокровным или патрицием. У меня есть имя. Оно есть и у тебя.

Полукровка растерялся.

– Я… – Он выглядел одновременно удивлённым и напуганным, словно никто из патрициев никогда прежде не интересовался его именем. – Я Кейн.

– Очень приятно, Кейн, – улыбнулся я. – Меня зовут Готье Хитклиф.

– Я знаю, сэр. – Он широко улыбнулся в ответ.

– Знаешь? – уточнил я.

– Плебеи в Академии должны знать всех патрициев в лицо и по именам. Я закреплён за вашей комнатой и, – он указал на противоположную дверь, – комнатой мистера Лафара.

У Кейна есть доступ в комнату Эллиота. Не знаю зачем, но мне показалось это удачным стечением обстоятельств.

– Понятно. Можешь звать меня Готье, когда мы будем одни. Мне так больше нравится.

Он в прямом смысле слова вытаращился на меня.

– Если Сенат узнает…

– Мы ему не скажем, – перебил я.

Он задумался и тихо прошептал моё имя. Затем произнёс его более уверенно, после чего согласился на моё предложение.

– Спасибо за работу, Кейн.

Он с довольным видом поклонился.

– Хорошего вам дня, патриций Хитклиф. – И тут же себя исправил: – Я хотел сказать, хорошего вам дня, Готье.

– И тебе, Кейн.

Попрощавшись с ним, я оделся, вышел из комнаты и столкнулся в коридоре с Оливером. Он выглядел мрачнее тучи.