Я раскрыл её и увидел надпись большими буквами:

– Утром это было разбросано у главных ворот.

– Утром?

– К твоему приезду в обед всё убрали и усилили контроль. Сенат пытается не допустить конфликта.

– Я могу это взять? – спросил я, и Люмьер кивнул. Приобняв меня за плечи, он торжественно произнёс:

– Не забивай сейчас себе этим голову. У тебя начинается интересная и насыщенная жизнь. Например, знаешь, что в семь утра во дворе каждого Дома будет стоять корнамщик?

– Только не говори…

– Да, здесь любят звук корнами, – рассмеялся Люмьер. – Октавианская волынка с самого утра, что может быть патриотичнее? Ни одно важное событие в Академии не останется без выступления с корнами.

– Боже, – выдохнул я.

– У них здесь свой оркестр с корнами и барабанами. Они очень им гордятся. Я привык, потому что в Пажеском корпусе тоже были корнамщики. Я сам иногда играл.

– Ты?

– Не веришь? Я довольно-таки неплохой музыкант, – гордо проговорил Люмьер. – Могу как-нибудь показать. А сейчас у нас осталось мало времени, поэтому идём.

Он потянул меня за руку не к Дому Соларус, а куда-то в противоположную сторону.

– Куда мы?

– Сейчас всё увидишь.

Мы шли торопливо, а Люмьер выглядел ликующим, будто вёл меня как минимум в парк аттракционов. Так мы добрались до небольшого двухэтажного здания.

– Музей имени Бодлера Келума Бёрко, – прочитал я вслух название на табличке при входе на территорию.

– Или кратко Бодлеровский Музей. Твой пра-пра-пра-… – Люмьер принялся высчитывать, а затем махнул рукой. – Много «пра-», сложно всех вспомнить. В общем, это твой предок. Он хотел сделать Октавию грамотной, строил учебные заведения. Достраивал Академию Святых и Великих. Знаю, что в Тритикуме есть школы, названные в его честь.

– Мы проходили его на истории Октавии.

– А кто именно основал Академию, знаешь? – вдруг спросил Люмьер.

– Нет.

– Паскаль Марциус Бёрко в 1808 году. При въезде в Академию стоит его памятник.

– Я видел, – замявшись, ответил я, – но не успел узнать, кому он воздвигнут.

– Теперь знаешь, – довольно ответил Люмьер.

Мы вошли в музей, и Люмьер поздоровался с полукровкой в униформе.

– Добрый день, сэр.

– Привет, Тодд, а миссис Финис здесь?

– Она отошла.

– Могу я подопечному показать музей? – Люмьер указал на меня.

– Да, конечно, сэр. – Тодд учтиво пропустил нас. – Прошу, проходите.

Люмьер вновь заторопился, на ходу произнося:

– Время поджимает, но раз мы заговорили о династии Бёрко, я хочу, чтобы ты кое-что увидел.

Мы поднялись на второй этаж по огромной лестнице. Я еле поспевал за Люмьером. По дороге видел сотни картин, даже наткнулся на бюст Януса Двуликого и других мало знакомых мне богов-покровителей.

– Вот. Смотри.

И я замер.

Передо мной висела картина во всю стену. Там были изображены семь человек. В центре торжественно стоял император Корентин Огюст Бёрко и смотрел на нас с лёгкой долей презрения. По бокам от него мой отец, – Лукиан Модест Бёрко, – и старший сын императора, брат Лукиана, – Лирой Отто Бёрко. Он был альбиносом и рано ушёл из жизни из-за слабого здоровья. Если бы не это, то именно он занял бы трон.

Мой дядя был альбиносом… Они редки даже среди чистокровных.

Рядом с Лукианом мягко улыбалась Северина Бёрко, моя мама. Её нежный, любящий взгляд дарил тепло даже с картины. С ней стояла миниатюрная Паулина, она была не старше Габриэллы. Сестра, родная сестра, которую я никогда не увижу. В руках Северина держала совсем маленького ребёнка, – это был Паскаль Бёрко, мой старший брат. У их ног лежали две грациозные белые борзые.

– Твои родители, дедушка и дядя, – радостно проговорил Люмьер. – Твои…

– Брат и сестра, – закончил я.

– Паскалю здесь всего год, – без остановки тараторил Люмьер.

Я молчал, всматриваясь в их лица. Меня охватило целая палитра эмоций, которые я даже под пытками не смог бы описать. Ужас, радость, досада, обида и много чего ещё. Я не понимал себя, не понимал, что происходит, не понимал, что мне делать с этим всем. В какой-то момент вспыхнула злость на Люмьера. Зачем он привёл меня сюда? Зачем?

– А твой отец…

– Люмьер, – перебил я, не отрывая взгляда от знакомых и в тоже время таких чужих лиц.

– Да?

– Оставь меня, пожалуйста.

– Хорошо. – Он сжал моё плечо и прошептал: – Я скоро вернусь.

И я остался один. Напротив стояла бархатная скамейка. Я сел на неё, продолжая всматриваться в застывшие лица. Гул в голове прошёл. Теперь казалось, что в мире нет никого, кроме меня и этой картины, такой одновременно чудовищной и прекрасной. Я попал под её чары, не в силах отвести взгляда.

Когда пришёл Люмьер и осторожно протянул мне платок, я понял, что всё это время плакал.

<p>37</p>