Читаем Courgot полностью

Покурим на лоджии, предложил я. Ситуация стала заклевывать, хоть и слегка. Ведь я пришел к Курго по зову, как принц. Стряхнул пепел. Сынишка — дебил, но ведь я могу полюбить и такого. Что? Тебе удивительно? Ведь я, как говоришь ты, не пьян? И что? Разве я не могу говорить того, что хочу, когда я трезв? И чтобы ты воспринимала меня адекватно? Ведь что получается: почему-то, когда говоришь трезво, выглядишь полным идиотом, а стоит чуть-чуть выпить, и ты — орел, и тебе начинают верить. Хотя тут ты лжешь.

Взять бы бинокль. Кажется, псевдопруд на берегу говнотечки совсем высох. В прошлом году там выросли камыши, а теперь совсем ничего не растет. Чай, ты говоришь, это не твой чай, а еще у тебя есть сын. Бедняга, он пялится в сдохший кинескоп. Солнце уходит, окна твои — на запад. Как и мои. Утро, умерев и переплотившись в день, становится легким вечером. Наилегчайшим. Пойдем ко мне. Я пытаюсь ее поцеловать, поддавшись фэнтезийным мечтам, но получаю от ворот поворот. Курго уходит пообщаться с сыном, посулив вернуться, а я погружаюсь в сладостные думы. Вот Курго была бы несчастной принцессой, которую то и дело хочет сожрать дракон, невзирая на хронический гастрит. Размахивая лазерным мечом, я приближаюсь к гадине и говорю: ну что, чудище поганое, сейчас ты узнаешь, что такое «Виндовс Виста». Слыхал, пресмыкающееся, что с марта сего года «Экс-Пи» прикрывают и обновлений больше не будет? Легко и изящно рыгнув, монстр умирает. Вот что значит глаголом жечь сердца! (А я за хорошую экологию и считаю, что не принцесс этих тупых надо спасать от драконов, а скорее, наоборот. Еще с мечами этими заколдованными заморачиваться!) Нет, мне нужна реальная, конкретная баба. Не Курго, понятно. Опять. Мечтания. Курго здорова. Но ноет о том, что больна. Перевариваю новость. Сын пялится в ящик. Пытаюсь врубиться в кайф, который понимает он. Коробка сдохла. Миша, это — барахло. Нет! Там мутанты. Вот ща они заморочат. Миша! Очнись! Твой телик — говно, полная лажа, электронный параллелипипед ничем не отличается от деревянного ящика из-под картошки! А что вы шумите, дядя Марк, мне все видно. Все? А как насчет информации, которую ты проституируешь во имя своей мамочки? А? Видимо, ты вмочился в хреновину, воображая, что это телевизор. (В сей момент рептилия задергалась, но я зря встревожился: всего лишь агония. Однако эти мерзкие холоднокровные гады могут еще долго суетиться после смерти, как бабы после скандала). Входная дверь гулко хлопнула. Я слегка напрягся, потом расслабился: до меня доперло, что вернулась мама с ногами. Меня потянуло пообщаться, но приструнил себя. Да я ж фетишист! — бумкнула, как из сабвуфера частота в 150 или даже в 140 Гц, мысль. Но на хорошем уровне. Я ведь даже лица ее не разглядел! Не говоря уж о бюсте! Маниак!

И не совладать бы мне, простите за выражение, с эрекцией, если б Курго не заговорила. Ее вещание способно было пробудить мертвого, дабы он мог лишний раз убедиться в том, что не зря умер; заодно и мне принесло кое-какое успокоение. Все равно что попытаться войти в разгоряченное лоно, находясь на грани семяизвержения, и найти там вместо ожидаемого холодные скользкие соленые грузди со сметаной (а вы предпочитаете с маслом и лучком?..) Я слышал стук снимаемых и небрежно бросаемых на тонкий линолеум пола по-своему изящных шузиков и ловил кайф оттого, что меня это почему-то перестало волновать. И пейзаж уже не интересовал. Исчезла какая-то тонкость момента, была порвана изящная связующая нить… Н-да. Мама Курго довольно сурово за что-то отчитывала Мишу, успевшему к этому моменту материализоваться на кухне. К. трещала; я ее не слушал, меланхолично рассматривая квадратики плитки, коей был вымощен пол лоджии, и катал пальцами ноги непонятно откуда взявшийся здесь старый высохший фломастер без колпачка.

Но теперь была зима. За порногрфически-прозрачным тюлем падал голливудский снег. А, это уже Ленкина комната. Я двигался, с одной стороны, зигзагом: туалет — кухня — коридор — комната; с другой стороны, осознавал, что прямой путь занимает три, от силы три с половиной метра, не в хоромах ведь живем, а этот флэшбэк растянулся на пару морских миль. Я с опаской заглянул в комнату; на самом деле эту попытку я предпринимал около десяти раз. И каждый раз убеждался с ужасом в том, что Курго покоится на своем ложе в немыслимо эротическом состоянии. Панки сделали свое дело. Я вспомнил ее голос и успокоился. Мне ничего не грозило. Она стала далекой, как кронштадтская Амазонка. Оставалось только вежливо откланяться (шел уже третий час, а мне, как всегда, завтра было нужно на работу, вот трудоголик!), и я начинал интеллигентно экать и мекать. А че, в натуре? Любовь — любовью, а табачок — врозь.

Она почти засыпала, убаюканная музыкой. Стройные ножки шелохнулись, слегка вспорхнул подол прозрачной ночной рубашки…

Нет, сказал я себе. Нет. Сказал твердо.