Но не было вокруг никаких милиционеров, и во все стороны шарахались от них прохожие, и только на противоположной стороне улицы в кагэбэшном пикапе щелкали невидимые Вильямсам фотокамеры и негромко жужжала восьмимиллиметровая кинокамера. Вырвавшись из окружения этих типов, Вирджиния и Роберт бегом примчались в гостиницу. Из номера Вирджиния тут же позвонила в «Интурист», потом в американское консульство, чтобы сообщить об инциденте. Но был уже седьмой час вечера, и в «Интуристе» и в консульстве сказали, что по такому пустяку беспокоиться не следует, официальное заявление они могут сделать и завтра в американском посольстве в Москве. Ставинский молча, сжав зубы, сидел за столом. Этот инцидент был плохим признаком. Сначала в Москве, в гостинице, все время лезла на глаза эта гэбэшная красотка и каждый день названивала гид Людочка Звонарева, предлагая пикники и знакомства с московской элитой. Потом – этот «день рождения», потом – «водопроводчик», а в поезде – сам начальник американского сектора Незначный. Любому подлинному иностранцу это могло бы показаться мелочью или цепью случайностей. Но не Ставинскому, который вырос в СССР. Как любой выросший в этой стране, он хорошо знал, что не станет гид «Интуриста» зазывать иностранцев на пикники без разрешения или без прямого указания КГБ. И этот подозрительный «водопроводчик». И наконец, эти «диссиденты». Что-то здесь не то! Что-то здесь не то! Может быть, позвонить Стивенсону и намекнуть, что операция отменяется? Но что может сделать Стивенсон, если он уже отправил билеты Юрышеву и Юрышев сейчас где-то в Ленинграде ждет отправления поезда «Красная стрела» и ночью будет ждать Ставинского в своем третьем купе шестого вагона? А с другой стороны, если КГБ подкатывает к ним, к Вильямсам, то через гида «Интуриста», то через «водопроводчика» и «диссидентов», то, значит, их все-таки принимают за американцев. И что, собственно, произошло? Они не клюнули ни на одно приглашение Людочки Звонаревой, ни на басни этого «водопроводчика», и они ничего не взяли у этих «диссидентов». Они чисты.

Тем не менее, полагая, что их номер и сейчас прослушивают кагэбэшники, Ставинский начертал пальцем на скатерти стола слово «Стивенсон» и глазами показал Вирджинии на телефон. Она поняла его и заказала междугородный разговор с Москвой. Уже спокойно, без паники она объяснила Джакобу, что произошло, и попросила его приехать утром на Ленинградский вокзал и пробыть с ними несколько часов до их отлета из Москвы. «Мы не хотим больше иметь никаких проблем или инцидентов, Роберт и так себя плохо чувствует». Стивенсон понял ее. Безусловно, если он будет с ними – с Вирджинией и поддельным Вильямсом-Юрышевым, – КГБ трудней затеять какую-нибудь новую провокацию. «Не беспокойтесь, я встречу вас в Москве, на Ленинградском вокзале», – сказал он.

12

По заснеженным просторам России шел привилегированный экспресс «Красная стрела». До трех часов ночи в его мягких вагонах, в двухместных спальных купе пассажиры пили коньяк и шампанское, играли в карты, флиртовали со случайными попутчицами и проводницами. Официант из вагона-ресторана на тележке развозил по вагонам вино, коньяк, бутерброды с икрой и сервелатом, шоколад и сигареты. К трем часам ночи брожение по вагонам затихло. С сознанием хорошо выполненной работы спал в своем купе майор Незначный. Вчера вечером, пока Вильямсы ужинали в ресторане гостиницы «Европейская», горничная, по заданию Незначного, вошла в их номер, подпорола подкладку пальто Роберта Вильямса и подкладку шубы Вирджинии и вложила туда по нескольку листов тонкой папиросной бумаги с убористым машинописным текстом антисоветского содержания. Теперь в Шереметьевском аэропорту Вильямсам уже не отвертеться от обвинения в антисоветских действиях. В соседних купе храпели генералы и полковники, принявшие перед сном свою дозу коньяка, и железнодорожные шулеры, выудившие у очередной жертвы последнюю сотню. А счастливчики, которым удалось завязать дорожный роман, заперлись в своих купе с соблазнительными попутчицами и проводницами и под стук колес с необузданной жадностью, свойственной всем краткосрочным романам, предавались любви на узких, но таких пружинисто-мягких вагонных полках. К пяти часам утра их пыл иссяк, и теперь уже спал весь поезд – глубоким предутренним сном. Коридоры вагонов были пусты, лишь изредка по их ковровым дорожкам пробегали в туалет полуодетые женщины да в тамбуре третьего вагона перепивший молоденький лейтенант блевал на проносящиеся под вагонами заснеженные шпалы.