Он повернул голову и прикоснулся губами к моему уху. Я ощутила у себя на шее теплое дыхание.

— Я говорю, — произнес он тихонько, — что у меня совсем сейчас не болит рука.

Здоровой рукой он погладил меня по щеке.

— Ты за меня боялась?

— Да, — ответила я. — Ты, пожалуй, поспешил с этим.

— Ты права, — негромко рассмеялся он. — Я чуть не умер. Да, я тоже боялся. Но я проснулся от боли в руке и никак не мог снова уснуть. Метался и чувствовал себя ужасно одиноким. Чем дольше я думал о тебе, тем сильнее хотел тебя, и только на полдороге в твою комнату, в коридоре, подумал, как мне быть, когда я приду сюда. И когда я так подумал…

Он запнулся и снова погладил мою щеку.

— Ну вот, англичаночка, я, может, не чересчур хорош, но в трусости меня не упрекнешь, верно?

Я повернулась, чтобы ответить на его поцелуй, но тут у него вдруг громко заурчало в животе.

— Нечего смеяться, — жалобно проныл он. — Это ты виновата, моришь меня голодом. Это еще чудо, что я управился с тобой, питаясь одним бульоном да элем.

— Ладно, — со смехом сказала я. — Твоя взяла. Завтра получишь на завтрак яйцо.

— Ха, — отозвался он тоном глубокого удовлетворения. — Я знал, что ты будешь лучше кормить меня, если я предложу тебе подходящую приманку.

Мы уснули лицом друг к другу, крепко обнявшись.

Глава 41

ИЗ НЕДР ЗЕМНЫХ

Следующие две недели Джейми продолжал поправляться, а я продолжала размышлять. В иные дни я думала, что нам следует уехать в Рим, где двор Претендента пользовался влиянием, и… что там делать? В другое время я всем сердцем желала одного: найти безопасное и уединенное место, где мы могли бы жить спокойно.

Стоял теплый, ясный день, и капли воды падали с сосулек, намерзших за зиму на уродливых носах горгулий,[75] протачивая в снегу под ними глубокие отверстия. Дверь комнаты Джейми была открыта настежь, окна не занавешены, чтобы очистить воздух от смешанных запахов дыма и болезни.

Я осторожно выглянула из-за косяка двери — мне не хотелось будить Джейми, если он спит, но узкая кровать была пуста. Он сидел у открытого окна, полуотвернувшись от двери, так что лица было почти не видно.

Он был еще отчаянно худой, но плечи уже широко развернулись и выпрямились под грубой тканью одеяния послушника, вернулась и благородная осанка; он сидел твердо, уверенно, спина прямая, ноги поджаты под стул, линии тела четкие и гармоничные. Поддерживая здоровой левой рукой правую, он медленно поворачивал ее, согревая в лучах солнца.

На столе лежала кучка бинтов: Джейми снял повязку с покалеченной руки и теперь рассматривал ее внимательно и пристально. Я постояла в дверях. Отсюда его рука была отлично видна мне. Знак от раны гвоздем на ладони был мало заметен; к моей радости, это зажило хорошо: оставалась только маленькая розоватая точка, которая со временем исчезнет. На тыльной стороне рана зажила не столь благополучно: из-за попавшей в нее инфекции и последующего воспаления след от нее был размером с шестипенсовую монету, и струп еще не вполне сошел.

На среднем пальце розовели неровные края свежего шрама, тянувшиеся от самого основания до сустава. Большой и указательный пальцы, освобожденные от лубков, остались прямыми, но мизинец был весь скрючен; мне помнилось, что на нем я обнаружила целых три перелома и не смогла их соединить точно. Не вполне хорошо сросся безымянный палец, и поэтому он слегка выдавался вверх, когда Джейми положил руку ладонью вниз на столик.

Потом он повернул руку ладонью вверх и попытался подвигать пальцами. Ни один из них пока не сгибался больше чем на дюйм или два, а безымянный не сгибался совсем. Похоже было, как я и опасалась, что второй сустав полностью утратил подвижность.

Он продолжал вертеть руку то туда, то сюда, подносил к лицу, разглядывая неподвижные, скрюченные пальцы, покрытые рубцами, особенно заметными в ярком солнечном свете. Потом он вдруг опустил голову, прижал изуродованную руку к груди и, словно желая ее защитить, накрыл здоровой рукой. Он не издал ни звука, только плечи на мгновение дрогнули.

— Джейми! — Я пересекла комнату и опустилась рядом с ним на колени. — Джейми, прости. Я сделала все, что могла.

Он посмотрел на меня с удивлением. На густых каштановых ресницах сверкали слезы, он быстрым движением руки смахнул их.

— Что? — спросил он, явно растерявшись от моего внезапного появления. — Простить? За что, англичаночка?

— За твою руку.

Я взяла ее в свои, осторожно провела по искривленным пальцам, дотронувшись до шрама на тыльной стороне.

— Она выправится, уверяю тебя. Честное слово, выправится. Сейчас она кажется такой неподвижной и бесполезной, но это из-за того, что пальцы долго пробыли в лубках и кости еще не совсем срослись. Я научу тебя, как делать массаж и разные упражнения. Ты сможешь достаточно хорошо ею владеть, уверяю тебя…

Он прервал мои заверения, положив руку мне на щеку.

— Так ты считаешь… — начал он, потом замолчал и покачал головой. — Ты подумала…

Он еще раз оборвал свою речь, но тут же заговорил снова: