Читаем Чужеродные полностью

В какой день я бы не приходил к церкви, там всегда был Остров, всегда, на одной и той же точке, словно дерево, которое не может сойти с места. И, как дерево, Остров казался высоченным, хоть старость и заставила его плечи сгорбиться. Коричневый плащ при любой погоде, воротник поднят, на локтях – потертости, седые вихры топорщатся от ветра. Я приходил и уходил, а он все стоял перед одной могилой и как будто даже не шевелился. Однажды я все-таки дождался, когда он уйдет, – проторчал несколько часов на скамейке, делая вид, что читаю на немецком информационный бюллетень, который выпускал приход, – его можно взять на стойке рядом. Я впервые увидел лицо старика, когда он прошествовал мимо, направляясь к калитке. Челюсть сжата так сильно, что видно, как выпирают желваки под тонкой морщинистой кожей. Остров ходил довольно стремительно, несмотря на то, что опирался на трость, – одну ногу он ставил прямо, вторую подволакивал. Смотрел строго перед собой и вряд ли замечал что-то вокруг. Меня разрывало от любопытства – едва старик скрылся, я подошел к могиле, которую он только что оставил.

Хельмут Штайнер умер ровно двадцать лет назад, в 1999 году. Ему было чуть больше сорока. Кем он приходился Острову, понять по виду могилы, конечно же, не представлялось возможным. Никакого особого декора, кроме белых примул, которые первыми пробились на свет после зимовки. На надгробии высечены слова: Spuren im Sand verwehen, Spuren im Herzen bleiben. Фраза была несложной, и я смог перевести ее сам. Что-то вроде: «Следы на песке исчезнут, следы в сердце останутся». Сентиментальная хрень, но, может, Хельмут любил море. А вот чтобы понять, что написано на желтой наклейке, прикрепленной в уголке надгробного камня, мне понадобился онлайн-переводчик.

Das Nutzungsrecht der Grabstätte ist abgelaufen. Bitte bei der Friedhofsverwaltung vorsprechen.

«Право пользования могилой истекло. Пожалуйста, свяжитесь с администрацией кладбища».

Я все равно ничего толком не понял, сфотографировал надпись и вечером показал аргентинцу, который хорошо владел немецким и ближе нас всех на ежедневной основе подбирался к смерти. Аргентинец объяснил, что в Германии участок земли на кладбище сдается в аренду на двадцать лет, и, если родственники не оплачивают продление, могилу демонтируют, останки сжигают в крематории, а освободившееся место снова выставляют на продажу.

– Ты шутишь? – проговорил я.

– Все по закону, – пожал плечами аргентинец.

Судя по тому, что Хельмут скончался в апреле, оставалась всего пара недель до того, как могилы не станет, а потому Остров торчал на кладбище безвылазно. Видимо, другими родственниками покойный похвастаться не мог. Я попытался найти информацию о нем в интернете, но имя и фамилия – довольно распространенные, а годы жизни слишком далеки от цифровой эпохи, так что ничего не получилось. В следующий раз, когда Остров направился к выходу, я последовал за ним. Я думал, он живет где-то неподалеку, раз часто бывает на кладбище, но мы шли почти час – он впереди, стуча тростью так, словно хотел продырявить ей асфальт, я – позади, делая вид, что иду по своим делам. Да-да, я знаю, что выглядел как маньяк, выслеживающий жертву. Вдоль железнодорожных путей за бывшей сортировочной станцией, где стихийно разросся дикий парк и березы пробиваются сквозь шпалы, растянулся частный сектор с садовыми участками. Отсюда виднелась красная водонапорная башня, похожая на стирательную резинку на конце простого карандаша. Мы подошли к жилищу Острова уже в сумерках – фонари зажигались на нашем пути, точно по команде режиссера. Остров толкнул калитку и скрылся в домишке в глубине участка. Но в окне так и не вспыхнул свет. По берлинской привычке я рассчитывал, что на почтовом ящике прочитаю фамилию, но садовым участкам были присвоены только номера. Штайнер он или нет, я так и не узнал.