Читаем Чужая дочь полностью

Обезумевшая толпа вынесла Любу на узкую кромку берега, где столпилось множество людей, на земле лежали раненые вместе с мертвыми. Чьи–то руки затолкнули Любу с Ниной на прогулочный катер, забитый до отказа и тут же отчаливший от берега. Кошмар продолжался и на воде – по Волге ползли горящие потоки нефти, казалось, что горит сама река. Немецкие самолеты летали совсем низко над рекой и расстреливали тех, кто пытался перебраться на другой берег, баржи, забитые людьми, вспыхивали и тонули. Люба не помнила, как им удалось вырваться из пылающего ада.

Потом были долгие месяцы скитаний сквозь забитые вокзалы, платформы, густо усеянные людьми, сидящими и лежащими прямо на асфальте, серые стены, оклеенные многочисленными бумажными объявлениями: «Помогите найти…». На каждой станции одно и тоже – безнадежность и толпы плачущих женщин, которых война гнала неизвестно куда. Поезда, вяло тащились от станции к станции, подолгу стояли на разъездах, пропускали эшелоны, лениво стучащие колесами. Вагоны, забитые пассажирами с чемоданами, корзинами и узлами, пропахли страхом, потом и горьким махорочным дымом. В поисках хлеба и тепла Люба оказалась в Кисловодске. Устроилась работать официанткой в санаторий, там они и сошлись с Зоей – у обоих мужья сгинули на фронте, девочки-одногодки остались на руках. Женщины хорошо ладили между собой.

Природную красоту Любы не мог испортить даже изнуренный вид – античная шея, вьющиеся в крупные локон тяжёлые волосы, лучистые желто-карие глаза. Но не одной лишь красотой восхищала Люба окружающих, еще больше к ней тянулись из-за жизнестойкости, оптимизма и чувства юмора. А, как выйдет плясать цыганочку, поведет плечом – тут уж ни один мужчина не мог устоять.

Слух о новенькой официантке мигом разлетелся по всему санаторию. Большая половина мужского коллектива втянула животы, расправила плечи и принялась изо всех сил обхаживать красавицу, а с другой стороны Любу одолевала многочисленная когорта офицеров, отдыхающих в здравнице. Люба стойко держала оборону, вежливо, но твердо отбивая атаки незадачливых кавалеров. Старалась брать только первые смены, после работы сразу бежала в садик за дочкой. Зоя искренне не понимала, как Люба может отвергать многочисленные ухаживания, лишь завистливо вздыхала: «Эх, мне бы твою внешность!». Любу же удивляло, как Зоя умудряется настолько пренебрежительное относится к единственной дочери, однако предпочитала помалкивать и не вмешиваться. Люба жалела девочку и старалась, чтобы Галка с Ниной больше времени проводили вместе.

Как-то по осени Люба с девочками отправилась по грибы, это была пора подосиновиков. Стояли теплые сентябрьские деньки, в небе звенела синева, березы покрылись золотой листвой, по воздуху летали липкие паутинки. Люба взяла вместительную плетеную корзину и самодельно сточенный ножик с небольшим лезвием. Девочкам выдала лукошки поменьше, в каждом лежал бутерброд с лавашем, ароматной зеленью и брынзой, которую сквашивала армянка. Они не спеша бродили среди пожелтевшей травы по живописным пригоркам, раскрашенными в багрянец, внимательно всматривались под серые гладкие стволы облетающих осин и состязались, кто выхватит больше оранжевых шляпок на белой крепкой ножке. Домой вернулись с полными корзинками.

Выпроводив девочек во двор, Люба покрыла, выскобленный до блеска, деревянный стол, старыми газетами, перебрала грибы и стала нанизывать на суровые нити. Готовые гирлянды развешивала для просушки на летней веранде. Через окно долетали веселые девичьи голоса: «Раз, два, три, четыре пять вышел зайчик погулять! Ой, смотри-смотри какой хорошенький». Началась какая-то возня, голоса то приближались, то удалялись и стихли. Некоторое время спустя Люба выглянула в окно:

– Нина, Галя, обедать!

Никто не отзывался. Вот проказницы, спрятались где-то.

– Так! Выхожу искать, – предупредила Люба и спустилась в небольшой двор, со всех сторон огороженный заборами. Вверх убегал огород с идеально ухоженными грядками и сад, состоящий из нескольких кустов черной и красной смородины. Во дворе было пусто, в саду тоже.

– Девочки! Вы где? Сдаюсь, вылезайте, – крикнула Люба в полный голос. В крике послышались истеричные нотки. – Выходите немедленно, я волнуюсь!

Никто не откликнулся, из двери дома высунулась хозяйка:

– Погоди, Люба-джан, некуда им тут деться, может на улицу выскочили, сейчас поищем.

– А калитка-то, калитка на щеколду заперта изнутри, – запричитала Люба.

Армянка, не спеша, всматривалась в только ей ведомые следы покружила по двору, потом направилась к соседской ограде. Одна из досок штакетника была сдвинута в сторону.

– У Макара они, – уверенно заявила хозяйка. – Пошли, глянем.

Они вышли на улицу и постучали в высокие ворота. Люба соседа ни разу не видела и на многочисленные слухи о нем внимания не обращала. А про Макара чего только не болтали: мол, деньги у него куры не клюют; бабы по нему с ума сходят, одна даже травиться собиралась – потом то ли передумала, то ли откачали. Отец его сгинул через карты, и за Макаром есть тот же грешок.