Охота к перемене мест уже не удовлетворяется туризмом (суррогатом эмиграции), она прибегает к суррогату воображения — архитектуре. «Диснейфикация» Америки, а также постепенно и всей Европы, подкрепляется такими универмагами, как «Найклэнд», мультимедийный коммерческий храм кроссовок, а также отелями, тематическими парками, торговыми моллами, где «покупатели превращаются в иммигрантов. Система, в которой они вращаются, слишком необъятна и не способна зафиксировать их в определенном месте, но держит покупателей крайне цепко, не давая им возможности выйти за ее пределы и эмигрировать в иное место» (Мишель де Серто[39]).

В конце двадцатого века человек сам сделался собственной любимой игрушкой. Он занят тем, что делает и переделывает, изменяет и снова преображает себя. В общем, сегодня все великие утопии и революции слились в одно: идею революции в отношении собственного тела, своего собственного имиджа, своей собственной личности.

Эмиграция — жизненный выбор, а не спектакль и не игра. Эмигранта от туриста или самопреображенца отличает пока еще бесповоротность изгнания. Не будь причины в этом, мы все стали бы эмигрантами.

Истинный эмигрант не возвращается никогда

Истинный эмигрант не возвращается никогда, даже если может вернуться, даже если боль, имя которой «родина», утихла. К чему повторять тот же путь? На две эмиграции мало у кого хватит сил.

Однажды я спросила Иосифа Бродского, не вернется ли он когда-нибудь в Россию, хотя бы ненадолго. Вместо ответа он показал мне письмо. Небольшое смятое письмецо на русском языке со злобными антисемитскими выпадами. Анонимный корреспондент предупреждал писателя, чтобы тот и не думал возвращаться в Россию.

— Как можно после такого возвращаться? — сказал Бродский.

Меня поразил тогда пафос его ответа — не письмо, а то, как он его воспринял. Ведь Бродского никак нельзя было отнести к «играющим в эмиграцию».

Потом в сборнике интервью с поэтом я натолкнулась на трогательную подробность. Когда журналистка задала Бродскому тот же вопрос, что и я, Бродский показал ей все то же письмо.

Известному эмигранту явно нужно было некое оправдание своей позиции. Он не умел или просто не хотел объяснить свое внутреннее состояние, смешение чувств, может быть, даже усталость от заезженного сюжета. Словом, Бродский каждый раз реагировал на вопрос о его возвращении в Россию заготовленной патетической пантомимой с ключевым аргументом в виде смешного, измятого анонимного письма.

Все дело в сосисках

Один мой знакомый русский писатель, эмигрировавший в годы «холодной войны», был необыкновенно тепло встречен в Западной Европе. В своих многочисленных интервью он до бесконечности, пока самому не надоело, цитировал заезженный афоризм: «Коммунизм, подобно вампиру, сосет кровь из своих же адептов».

— Эмитировал я из-за сосисок, — признался он в конце концов.

— В каком смысле?

— В России нет сосисок.

Словом, мой знакомый публично совершил акт личной дегероизации. Вскоре после этого его оставили в покое, поскольку он с тупым упрямством продолжал бубнить про сосиски. Его книги печатались, но незаслуженно игнорировались. Средства массовой информации любят героев.

Эмигранты не такие, как мы

Однажды меня пригласили на одну научную конференцию: я была рада возможности выступить перед коллегами. Я такая же, как и вы, сказала им я, имея в виду, что много лет преподавала в университете.

Мгновенно по рядам участников пробежала рябь недовольства. Сама того не понимая, я публично допустила промах. Эмигрантам дозволено многое, но только не быть такими, как мы, нормальные, законопослушные люди. Потому что мы за свою нормальную, законопослушную жизнь дорого заплатили, но с нами так никто не носится.

Некто из присутствующих заметил, что моя эмиграция по сути и не эмиграция, потому что у меня есть паспорт и я могу, когда захочу, вернуться на родину, ведь никто же там меня не прибьет и не посадит в тюрьму, не так ли? Такую эмиграцию вполне можно было бы назвать затянувшейся туристической поездкой.

Другой участник конференции, чех, кричал, что он бежал в Германию от коммунизма, а я, насколько ему известно, бежала от посткоммунизма, от демократии. И я не имею права дискредитировать достойную традицию восточноевропейской эмиграции.