Читаем Чистота полностью

Сначала дают короткую бешеную пантомиму, потом следует длинный антракт и, наконец, сама пьеса. Зрители сидят при свете пятисот свечей, очарованные, беспокойные, слегка заскучавшие. Инженер, Арман, Элоиза и Лиза Саже сосут апельсины, обгладывают косточки остро приправленной курицы и бросают их под кресла. Жан-Батисту пьеса кажется запутанной, а временами и вовсе непонятной. Кто такая эта Марселина? Почему Сюзанна не может выйти за Фигаро? И кто там прячется в туалетной комнате? Элоиза, приблизив губы к его уху, терпеливо объясняет. Он кивает. Смотрит на зрителей, на то, как они смотрят пьесу. Мертвых, без перьев и вееров, без шпаг, тростей, лент и драгоценностей, совершенно голых и сложенных слоями вроде бекона, – разве не смог бы он уместить их в одной общей могиле? Приходит такая мысль. Неприятная. Он ее прогоняет.

Приносят еще одну курицу, еще вина, миндаль, по вкусу напоминающий надушенные опилки. Захмелевший инженер наклоняется над горшком в конце ложи справить малую нужду, и его струя вливается в чью-то остывшую мочу. Вернувшись в свое кресло, он обнаруживает, что Сюзанна в конце концов все-таки выходит за Фигаро.

– Значит, они получат все, чего желали? – спрашивает он, но его вопрос теряется в шуме аплодисментов и возобновившейся стычке у сцены. Он осторожно наклоняется вперед, чтобы посмотреть, как министру понравилась пьеса. Министр стоит, а Буайе-Дюбуассон что-то шепчет ему на ухо. Министр смеется. Буайе-Дюбуассон отступает на шаг, тоже смеясь. Под ними, словно пенистая вода, вытекающая сквозь отверстие в раковине, толкутся у выхода зрители. Министр, трясясь от хохота, кладет на грудь руку, будто хочет унять смех, и как бы невзначай кидает взгляд через плечо на ложу, из которой на него глядит Жан-Батист. Заметил ли министр инженера? Своего инженера? Да и помнит ли он его лицо? Министр все продолжает смеяться. Похоже, одна лишь смерть может положить конец такому неудержимому веселью.

Компания выходит из театра, но экипаж найти невозможно. Они бредут по маленьким улочкам, почти не думая, куда те их выведут, и вдруг (когда обеим женщинам туфли уже начинают натирать ноги) оказываются на острове Сите, съедают по миске потрохов в ночной лавочке под стенами Консьержери, нанимают ялик и плывут по черной ленте реки к причалу под Новым мостом.

Спотыкаясь, поднимаются по скользким ступенькам и на Рю-Сент-Оноре с объятиями и обещаниями повторить поход – притом в очень скором времени! – наконец расстаются.

Дома Жан-Батист зажигает свечу, и оба – он впереди, Элоиза следом – безудержно зевая, поднимаются наверх, к кровати. Когда они проходят мимо гостиной, распахивается дверь, и выходит Мари.

– К вам приходила девушка, – сообщает она.

– Девушка? – удивляется Жан-Батист. – Какая девушка?

– Ну, не Зигетта, – отвечает Мари, хихикнув. В пляшущих тенях от свечи ее лицо похоже на напяленную впопыхах маску.

– Будет лучше, – говорит Жан-Батист, – если месье Моннар не узнает, что ты баловалась его вином. Хотя ума не приложу, как ты ухитрилась от него опьянеть.

– Вы хороший жилец, – говорит она. И, обращаясь к Элоизе, добавляет: – До вас он всю ночь напролет говорил сам с собою. Бормотал, бормотал, бормотал. Бедную Зигетту прямо с ума свел.

Она шмыгает носом.

Элоиза, приблизившись, берет служанку за руку.

– Но что же это за девушка? – спрашивает она. – Та, что сюда приходила.

– О, я отослала ее обратно, – говорит Мари. – У него же теперь есть вы, так ведь?

– Да, – мягко соглашается Элоиза. – Да.

Он намеревался – намеревался, пока они скользили по реке, – провести ночь или большую ее часть, усердно овладевая своей Элоизой, но, забравшись в постель, через несколько минут (он лежит на своей половине, смотрит, как Элоиза раздевается, и слушает ее рассуждения о таинственной посетительнице) Жан-Батист засыпает и впервые после нападения видит сон.