Теплым утром он находит доктора в лаборатории – тот сидит на табурете, полируя череп кого-то из усопших сирот. При виде столь унылого предмета, поблескивающего в руке у доктора, сама мысль о задушевном разговоре разом улетучивается из головы инженера. Вместо этого они говорят о костях черепа – лобной, теменной и затылочной. О том, что у младенцев и детей различные черепные кости еще не соединены накрепко между собой, и насколько это важно при рождении, когда череп подвергается огромному давлению, проходя по родовым путям.

– Они идеальны, – говорит доктор, передавая череп Жан-Батисту. – Не раскалываются, как дыни. Не разбиваются, как стеклянные шары.

Он встает, чтобы осмотреть рану инженера, осторожно раздвигает отросшие волосы и объявляет, что доволен состоянием шрама.

– У вас до сих пор нет никаких осложнений, кроме головных болей? – спрашивает он.

– Я… – начинает Жан-Батист, но потом пожимает плечами, – такой, как вы видите. И я был бы рад, если бы мы наконец договорились об оплате. Ваша доброта требует вознаграждения. Я все никак не могу отблагодарить вас как подобает.

Доктор лишь отмахивается.

– Если, конечно, мой дорогой инженер, вы не передумали завещать мне вашу замечательную голову.

В сгустившихся сумерках Жан-Батист возвращается с кладбища, но вдруг, до этого скрытый тенью кладбищенской стены, вперед выступает мальчик и останавливается поперек дороги. Это немой, который помогал переносить сундук в ту ночь, когда инженер вселялся в дом Моннаров. Мальчик протягивает руку, и сначала Жан-Батисту кажется, что он что-то хочет, что он научился просить милостыню, но в руке мальчика что-то лежит, это сложенный квадратиком листок бумаги. Если выйти на середину улицы, будет достаточно света, чтобы прочитать записку. Она очень короткая: «Я приду, если вы не передумали».

Ему нечем написать ответ. Он спрашивает:

– Ты умеешь объясняться знаками? Можешь показать так, чтобы тебя поняли?

Мальчик кивает.

– Тогда иди к той женщине, что дала тебе записку. Скажи, чтобы приходила завтра. В три часа дня. А теперь покажи, как ты это передашь.

Мальчик показывает. Как будто все абсолютно ясно. Он дает немому монетку.

– Иди, – велит он. – И найди ее сегодня же.

Глава 9

По пути к дому и потом, поднимаясь вверх по лестнице к себе в комнату, он чувствует себя самым счастливым человеком в Париже. Свечу он не зажигает – сидит на кровати в прохладной полутьме, словно скрытый в пурпурной сердцевине цветка. Как все просто! И какие же мы все безумцы, когда превращаем свою жизнь в муку! Как будто хотим быть несчастными или боимся, что исполнение желаний разорвет нас на части! Но тут же – привычный рефлекс – он принимается исследовать свои чувства, называть их составляющие, стараться понять, что за механизм у этой новой радости, потом ложится на кровать, тихонько смеясь, и так, смеясь, почти засыпает, но вдруг снова садится, выпрямившись, в постели, и вновь все представляется ему сомнительным. Что именно она хотела сказать этой запиской? Не было ли там двусмысленности? Может, он не так ее понял, он, для кого слова стали такими ненадежными слугами? А потом еще послал с ответом немого, хотя, будь Жан-Батист капельку разумнее и терпеливее, можно было привести мальчишку в дом и написать все ясно и понятно!

Он встает, меряет шагами свое небольшое жилище, останавливается у двери, смотрит на комнату, в которой теперь все предметы различимы лишь по их слабым очертаниям, и понимает, что если Элоиза придет завтра (но почему именно в три часа?), они никак не смогут здесь находиться, жить здесь, провести вместе хотя бы одну ночь.

Он крадучись спускается по лестнице, минует дверь столовой, зажигает свечу у стола в холле и возвращается – перепрыгивая через ступеньку – на второй этаж. Остановившись у комнаты Зигетты, ловит себя на том, что начал было прислушиваться под дверью, шепотом сам себя ругает и, открыв дверь, входит в комнату.