– Так вот почему вы сказали, чтобы я за них не беспокоилась! – воскликнула Тоня. – Вы знали, почему они пропали!

– И о том, что они неплохо говорят по-латышски, я тоже знал, – Хинценберг усмехнулся. – Это тебя, деточка, они могли обвести вокруг пальца, да еще старую дуру Приеде, которая не позаботилась придумать правдоподобное вранье. Я не знаю, как они шли по следу, с кем разговаривали. Может быть, они притворились заграничными бизнесменами, которые хотят приобрести недвижимость. Или журналистами, которым интересно поснимать знаменитый водопад Вентас румба, самый широкий в Европе. Это нормально – притворяться в такой ситуации. Я ждал – на чей след они выйдут. Было у меня предчувствие, что на след Вецозолса и Тирумса. Было. И оправдалось. А что касается их пребывания на лесной опушке, которое так вас беспокоило, Сергей… это все очень печально… Я их не спрашивал, но, похоже, именно там расстреляли их родственников. Возможно, родителей. Такие дела… Если бы я знал, где лежат мои родители, где лежал Рудольф и Ян, я бы, может, тоже приехал и постоял… Хотя – зачем я себе вру? Я ведь могу просто поехать в Саласпилс – и не еду. Что-то не пускает. Может быть, их тоже не пускало – пока они не увидели бокалы с монограммой.

– А как они догадались, что нужно связаться с вами? – наконец спросил Полищук.

– Очень просто – я оставил им в «Последней надежде» визитную карточку.

– Как, когда?

– Когда забыл там крышечку от объектива, – усмехнулся антиквар. – Эта красавица, когда мы уходили, уже чувствовала угрызения совести – насколько при ее профессии вообще возможна совесть. В этом отношении антивары и буфетчицы где-то на одной ступеньке. Ей уже было жаль помирающего старикашку. Поэтому она согласилась выполнить мою просьбу. Я написал на карточке три слова – «в связи с Вецозолсом и Тирумсом». И попросил отдать двум старым чудакам, моим конкурентам, которые разъезжают по окрестностям и собирают предметы старины. Чем я рисковал? Ничем. А они позвонили. Это было, когда мы собирались провести романтический вечер возле старого коровника. Помните – когда вы собрались в одиночку арестовывать Гунара Лиепу? Перед тем как нашли….

– И вы рассказали им про Батлера?

– Да, я рассказал им про Батлера. Все, что знал.

– Но вы же говорили с этими людьми прямо при нас! – возмутился следователь.

– Это люди моего поколения. Когда я им сказал «спрашивайте», они все поняли и стали задавать такие вопросы, на которые можно ответить «да» или «нет». А фамилию и еще кое-что я им, как это теперь говорят, скинул эсэмэской. И потом они мне звонили…

– Господин Хинценберг, вы же не умели отправлять эсэмэски! – возмутилась Тоня.

– Меня осенило. Знаешь, деточка, это было, как вдохновение у поэта, – объяснил Хинценберг. – Я вдруг понял, какие кнопочки нужно нажимать.

Тоня еле удержалась, чтобы не назвать своего босса старым клоуном. У него еще хватило наглости порадовать своего эксперта совершенно младенческой улыбкой! Чтобы не брякнуть лишнего, Тоня, задрав нос, встала из-за стола и пошла к витрине с пирожными – пусть видит, что и у нее есть характер.

Полищук вздохнул.

– Ну что же, одной заботой меньше, – сказал он.

– Сдается мне, что вы меня одобряете, – заметил антиквар. – И имеете такое же понятие о сроках давности.

– Да, – ответил следователь.

Глава двенадцатая

Курляндия, 1658 год

Кнаге уже понял, что ради сокровищ фон Нейланда невеста на многое готова. Но менее всего он ожидал увидеть ее во дворе усадьбы Шнепельн. С липы, где он отыскал прекрасное местечко в развилке ветвей, Кнаге видел экипаж невесты во дворе и саму Клару-Иоганну в обществе фон Альшванга и шведского офицера. Судя по всему, она приехала туда открыто, сумела очаровать шведа любезностью пополам с правдоподобным враньем и чувствовала себя в его обществе превосходно.

Особую роль в этом деле сыграло немалое декольте невесты – в Хазенпоте она себе такого не позволяла.

Там, в усадьбе, Клара-Иоганна и переночевала, а потом уехала в сторону Фрауэнбурга. Кнаге уж не знал, что думать, когда она появилась на мельнице.

– Все замечательно. Этот господин Аксельрод довольно умен для шведа. Он с полуслова понял, что я имела в виду, – сказала Клара-Иоганна. – А твой фон Альшванг – дурак и трус. Он способен только ручки даме целовать. Если человек принял решение – он должен идти до конца. Уж я-то знаю это… А он – выкрасть клад решил, а защитить свое приобретение еще боится. Дурак и трус.

– Но госпожа ведь уехала во Фрауэнбург… – пролепетал Кнаге. Он никак не мог отвыкнуть от привычки говорить о богатом и родовитом собеседника в третьем лице.