Читаем Чёрные сердца полностью

— Нет, спасибо, — произнесла я после небольшой паузы.

— Я настаиваю.

В этот раз в голосе прозвучал мрачный тон.

Я узнавала этот тон. Я знала, что он означал.

Я также знала, что угроза не была пустой, и с этого засранца станется использовать ручные настройки ошейника, чтобы ударить меня током и заставить подчиниться.

Он делал такое прежде. Он делал это четыре раза за эту неделю.

Нет. Пять.

Пять раз, когда я была просто не в настроении для его дерьма.

Мысленно взвесив, стоит ли ему противиться, если он неизбежно в итоге добьётся своего, я усилием воли заставила себя отвернуться от окна и окинула взглядом пастельную комнату, которую они отвели под мои «апартаменты».

Комната была просторной, до абсурдного огромной, как переделанный бальный зал.

Размер не делал её менее похожей на тюрьму… как и роскошная еда, которой они меня пичкали, или дорогие платья, халаты и туфли, которые занимали два огромных антикварных гардероба; или ванна с ножками-когтями в мраморной уборной; или высокие потолки с золочёной отделкой; или рояль в углу у противоположного окна.

Я чувствовала себя как Рапунцель в башне.

Вот только у меня не было красивых золотистых волос.

С другой стороны, даже если бы у меня были такие волосы, я сомневалась, что Блэк вскарабкался бы по ним — при условии, что он вообще планировал явиться сюда. Он скорее сказал бы мне спрятаться в той толстой фарфоровой антикварной ванне с ножками в форме лап, пока он атаковал это здание несколькими дюжинами боеголовок «Джавелина»[12] или таким же количеством «Томагавков»[13] в зависимости от того, какой подход он выберет.

Хотя, подумала я, опять-таки, ему это может уже и не понадобиться.

Я не хотела думать о том, где он находился сейчас.

Я не хотела думать о том, кто или что на него охотилось.

Я вообще едва могла вынести хоть какие-то мысли о нём, учитывая своё совершенно беспомощное состояние, бл*дь.

А ещё боль.

Боль ухудшалась как будто с каждым днём.

Каждую ночь я просыпалась от того, что провоцировала ошейник, потому что мой свет неизбежно устремлялся на поиски моего мужа, пока я спала.

— Идите сюда, — сказал Алексей.

В этот раз его тон сделался уговаривающим, словно я была напуганной собакой.

Они дали мне пса.

Ну, Алексей дал мне пса.

Угольно-чёрный щенок ирландского волкодава. Алексей окрестил его «Пётр» и вручил его мне в коробке высотой почти в мой рост. Он обернул эту коробку обёрточной бумагой цвета «золотистый металлик», украсил пурпурно-синим бантом и ввёз на тележке, запряжённой маленьким пони. Два мужчины стояли у двери и трубили в трубы, а упряжь лошадки украшалась колокольчиками.

Эти говнюки реально считали, что всё ещё жили в эпоху царей.

Тем не менее, я один раз посмотрела на щенка, он один раз посмотрел на меня… и мы оба решили, что он — мой. Он спал со мной каждую ночь. Он не приближался ни к кому, кроме меня. Я просыпалась от того, что он лизал место, где ошейник встречался с моей шеей сзади, впиваясь в мою кожу.

Он скулил, так что понимал суть.

Я переименовала щенка, назвав его «Пантер»[14].

Он был всего лишь щенком, не старше шести недель, когда они вручили его мне, а теперь ему было, может, восемь или девять недель, но я знала, что он превратится в монстра, когда вырастет.

Я решительно намеревалась забрать его с собой, если сумею выбраться из этого бл*дского места живой. Если я уйду, Пантер тоже уйдёт.

— Мириам?

Голос Алексея звучал мягко. Угрожающе мягко.

Этот тон также был мне знаком.

Я неохотно повернулась.

Ощущая, как он смотрит на меня с края антикварного французского дивана, и чувствуя намерение, вложенное в этот взгляд, жёсткость в этих бесстрастных глазах, я не дала отвращению отразиться на моём лице.

Со дня нашей первой встречи его тёмные волосы всегда были зализаны назад.

Он одел своё мускулистое, сложенное как у боксёра тело в «варёные» джинсы и шёлковую рубашку с серебристыми и чёрными узорами спереди. Он носил дорогие кожаные туфли (наверное, итальянские), несколько золотых цепей на шее, кольцо с бриллиантом в золотой оправе на мизинце, и бриллиантовую серёжку в ухе, также в золотой оправе.

Он выглядел в точности как то, чем он и являлся — еврошваль и сутенёр.

Диван, на котором он развалился, выглядел так же нелепо.

Он походил на репродукцию свадебных диванов XVIII–XIX вв. в стиле французского рококо, но мог быть и подлинным антиквариатом.

Корпус был золочёным (наверное, настоящее золото, с этих клоунов станется), обивка — чёрной, и дополнялось это всё тёмно-пурпурными и розовато-лиловыми круглыми подушками. В длину диван был примерно три с половиной метра, и это только та часть, где можно было сидеть. Резные золочёные ножки выступали на несколько футов во все стороны, замысловатая резьба поднималась по высокой спинке с мягкой обивкой, которая тоже украшалась несколькими дюймами золотой филиграни в виде листочков и цветочков.

Диван был настолько огромным, что я посчитала бы его секционным, если бы не эти резные изогнутые ножки, а также низкая посадка, отчего этот предмет мебели походил на присевшее животное, выжидавшее подходящего момента, чтобы напасть на меня.